Т. Г. Масарик и предыстория «Русской акции»

После начала Первой мировой войны депутат австрийского парламента Т. Г. Масарик встал на сторону противников австрийской монархии и в декабре 1914 года уехал за границу, практически — эмигрировал. Его странствия продолжались четыре года. Он побывал в Германии, Голландии, Швейцарии, Франции, Англии, России, Японии, Соединенных Штатах. Всюду он добивался признания права чехов и словаков на собственную государственность. В России он способствовал созданию сильной чехословацкой армии. В Америке он рассказывал политикам о существовании на свете словаков и чехов. Сохранился анекдот: американский генерал, услышав, что президент Вильсон решил послать помощь чехословакам, находящимся в Сибири, спросил: «Это что такое „чехословаки“»? — «Вид гриппозного заболевания», ответили ему.
Тем временем, 28 октября 1918 года, в условиях поражения и распада австрийской монархии Чехословацкий национальный комитет мирно, с согласия австрийцев, взял всю власть в чешских землях в свои руки. 14 ноября 1918 года Т. Г. Масарик, находившийся в это время в США, был заочно избран первым президентом независимого чехословацкого государства. Ему было тогда 68 лет.

I
1918 год
Масарик вернулся в Прагу в субботу 21 декабря 1918 года. Если принять версию о том, что, по крайней мере, военная эмиграция из России делилась на два потока, 1917—1918 и 1919—1922 гг., то к этому времени как раз закончился ее первый этап.
Первый этап эмиграции из России в Центральную Европу еще нельзя называть «исходом». Эмиграция 1917—1918 гг. — не вся, конечно, но в большинстве своем — состояла из невозвращенцев. Что касается конкретно Чехословакии, то это были люди, долгие годы жившие и работавшие в Чехии еще как части Австро-венгерской монархии, либо члены российского дипломатического корпуса, размещавшегося в этой стране, либо, наконец, российские военнопленные Первой мировой войны, содержавшиеся в лагерях на территории Чехии.
Те из них, кто отказался принять большевистский путч октября 1917 года и решил не возвращаться на родину, стали первыми российскими эмигрантами в Чехословакии. К ним относятся, например, Борис Владимирович Морковин (1882—1968), филолог, профессор Карлова университета и Чешского Технологического института, впоследствии основатель издательства «Наша речь», живший в Праге с 1911 года и после 1945 года уехавший в США, и Владимир Трифильевич Рафальский (1886—1945), русский царский дипломат, в 1918 году организовавший в Праге Российскую дипломатическую миссию («миссию Рафальского»), в 1945 году арестованный советскими спецслужбами и погибший в заключении.

Помимо невозвращенцев, в Чехословакии оседали некоторые российские офицеры, бежавшие из Эстонии, Латвии, Литвы и Польши, объявивших о своей независимости. Уже в декабре 1918 года в Чехословакии был образован Комитет Общества русских офицеров. Кроме него в Праге в 1918 году уже существовал состоявший из чехов и русских Чешско-русский комитет. Постепенно оседали в Чехии и «гражданские лица». Так, в конце 1918 года или в самом начале 1919 года в Прагу приехал Павел Михайлович Ганицкий (1885—?), экономист, публицист, ведущий деятель основанного впоследствии Общества русских инженеров и техников в Чехословакии. Заметную роль в жизни российской эмиграции сыграли впоследствии и русские женщины, жены чешских политических деятелей, жившие в Чехословакии. Это были, в первую очередь, Надежда Николаевна Крамарж (1892—1936), жена первого премьер-министра Чехословацкой республики Карела Крамаржа, общественная деятельница, инициатор и участник создания Успенского братства и постройки храма Успения Пресвятой Богородицы на Ольшанском кладбище, и Надежда Филаретовна Мельникова-Папоушкова (1891—1978), искусствовед, этнограф, публицист, переводчик, редактор журналов «Воля России» и «Центральная Европа». С 1918 года она была женой чехословацкого легионера, впоследствии чешского историка, советника МИД ЧСР Ярослава Папоушка (1890—1945).

Итак, вернувшись в Прагу в субботу, в воскресенье 22 декабря 1918 года в два часа пополудни, президент Масарик произнес слово напутствия депутатам первого Национального собрания независимой Чехословацкой Республики. В нем он подвел итоги только что окончившейся мировой войны. «Теократический авторитаризм побежден демократией, основанной на принципах гуманистической нравственности, — сказал он. — Берлин, Вена, Константинополь провозглашали кощунственное учение о том, что их государства, а в реальности и династии, существуют по милости Божией, являются откровением и орудием Бога; государство, опирающееся на милитаристскую армию, они противопоставили народу как некий идеал, агрессия и господство над миром стали целью берлинского, венского и константинопольского царизма-империализма. Пруссачество, австриячество и чингизханство были связаны друг с другом не только географически; есть внутреннее сходство и родственность в этих трех пережитках средневековой теократии. Против них соединились современные демократии, демократии немилитаристские, защищающие идеалы гуманизма. <…> Революция одержала победу над узаконенным застоем». О России же, наряду с тем, что «Европе нужна сильная, объединенная, федеративная Россия», Масарик сказал следующее: «Россия переживает тяжелый кризис. Пал неспособный и выродившийся царизм, так же как пали царизм берлинский и венский; но русская революция не была и не является достаточно творческой, русские не научились управлять, а без управления нет демократии. Сомневаюсь в том, что Россия быстро сумеет справиться сама, без помощи союзников».

В этих двух тезисах о том, что мировая война закончилась победой мировой демократической революции и что частная революция в России недостаточно демократична, — заключалось не только видение Масариком политической ситуации того времени, но и зерно его будущих политических действий. Главный смысл войны — крушение теократических режимов и создание на их месте независимых демократических республик. Этому смыслу вполне удовлетворяет Чехословакия — «жемчужина Австрии» — и совершенно не удовлетворяет «несчастная Россия». В России отсутствуют компетентные администраторы, и без посторонней помощи она не обойдется. Таковы были первые стратегические положения Масарика, высказанные им публично в 1918 году, сразу после возвращения в Чехию из четырехлетних странствий.
На следующий день, 23 декабря 1918 года, открылось первое после возвращения президента на родину совещание министров. Масарик предложил совещанию подробнейший отчет о своей заграничной деятельности в течение четырех лет. В отчете было сказано о переговорах с ведущими политиками Европы и Америки, об организации чехословацких легионеров в России, о тяжелейшей, но целенаправленной работе по подготовке создания независимого государства чехов и словаков. В этом отчете Масарик впервые дал определение русскому большевизму: «Я пока не говорю о правоте или неправоте большевизма. Я только подчеркиваю, что это не коммунизм и не социализм; это в массе своей движение необразованной бедноты, не имеющей никакого представления об управлении государством; это абсолютизм невежд. Потому-то большевизм и падет», и далее Масарик добавляет: «Пока речь идет о России, ясно, что она гораздо дольше будет под властью советов, чем обычно думают; внутренний переворот в России вынуждает нас заново сориентироваться в отношении к ней». Все эти замечания конца 1918 года чрезвычайно важны. В них как в коконе содержатся образцы будущей политики Чехословацкой республики по отношению к российской эмиграции, которая пока еще по-настоящему не началась, но Масариком, по всей видимости, уже предполагалась.

II
1919 год
11 февраля 1919 года Масарик дал интервью французской газете «Ле Темп» и сделал важное заявление о том, что Чехословакия не будет участвовать в интервенции против Советской России. «Наша армия в Сибири сыта всем этим по горло», — сказал Масарик (в передаче французского журналиста), — и добивается возвращения на родину. <...> Да и потом, на какие организации можно опереться в России? Все эти местные правительства, все эти храбрые генералы не дали настоящего организатора. Кроме того, все они подозреваются, справедливо или нет, в том, что хотят восстановления царизма, или, по крайней мере, реакционного режима. Это подозрение является лучшим козырем большевиков и обеспечивает им если не помощь, то, во всяком случае, нейтралитет огромного большинства русских. С другой стороны, все социалисты мира протестовали бы против того, что получило бы название „кровавого крестового похода реакционеров“. <...> Сейчас нужно ограничиться тем, чтобы помешать распространению большевистской волны, изолировать очаг заражения и приступить к экономическим санкциям».

Во всех своих выступлениях, интервью и беседах того времени Масарик постоянно делает акцент на том, что большевизм — это чисто русская форма человеческой деятельности, что Чехословакии большевизм не грозит, потому что в стране нет нищеты и голода, потому что, когда рабочему человеку есть, что есть, когда у него достаточно угля для отопления жилища, ему не требуется большевизм; кроме того, в стране нет никаких большевистских движений, что же касается правительственной политики, то ее главной задачей должна быть социализация, то есть расширение поля действия общественных организаций и постепенный перевод хозяйства в собственность организованных граждан.
Социалистический момент вообще очень силен в политическом мировоззрении Масарика. Однако, это весьма своеобразный социализм, он связан более с культурной, образовательной, научной сферой человеческой жизни и никакого отношения не имеет к диктатуре той или иной партийной секты, поскольку его пафосом является как раз защита большинства от различных политических меньшинств. Именно поэтому Масарик множество раз подчеркивал, что ленинский большевизм не имеет ничего общего с социализмом, представляя собой диктатуру сплоченного меньшинства заговорщиков, вершащих террор над большинством населения страны.

III
Эвакуация Одессы и первая эвакуация Крыма
Между тем на набережные Стамбула выхлестнулась первая большая волна российских беженцев. Это произошло весной 1919 года в результате взятия большевиками «вольного города Одессы» и прорыва Перекопских укреплений в Крыму.
«Бурная жизнь „вольного города Одессы“ оборвалась в одночасье. Еще 20 марта (2 апреля) 1919 года в порту были высажены прибывшие в качестве подкрепления три батальона греков. Однако уже на следующий день в газетах было опубликовано объявление генерала д'Ансельма, в котором он извещал, что ввиду трудностей продовольственного снабжения союзники считают необходимым приступить к частичной разгрузке Одессы. В считанные часы после этого город охватил полный хаос. Поток беженцев запрудил дорогу на Аккерман, где стояли румынские войска. Другие толпы штурмовали порт, Здесь выяснилось, что лучшие транспортные средства уже реквизированы французами. Часть пароходов была покинута командами, а на других преднамеренно испорчены двигатели. Оставшиеся суда, числом около десятка, набив людьми трюмы и переполнив палубы, вышли в море, держа курс на турецкий берег. <...> В Константинополе после карантина и дезинфекции французы предложили желающим переправить их к Деникину, но таковых нашлось немного. <...> На улицах османской столицы появились первые русские нищие, предвосхищая ту гигантскую волну, которая хлынет на берега Босфора полтора года спустя».

В 1919 году Стамбул в первый раз стал местом жительства и перевалочной базой российских эмигрантов. Среди них были философ, богослов, литературовед Владимир Николаевич Ильин (1891—1974), публицист, впоследствии известный мемуарист Марк Вишняк (1883—1975), поэт Александр Койранский (1884—1968), член ЦК партии эсеров, в последующем один из основателей журнала «Современные записки» Вадим Викторович Руднев (1879—1940), писатель, публицист, литературный критик Марк Алданов (1886—1957), член ЦК партии эсеров, публицист, историк, издатель Илья Исидорович Бунаков-Фондаминский (1880—1942). Стамбул был переполнен русскими. Там даже успели создать литературное творческое объединение «Царьградский цех поэтов», одним из организаторов которого был поэт Борис Поплавский (1903—1935), живший в Стамбуле в 1919—1921 гг.

Весной 1919 года эмиграция шла также из Крыма. «Почти одновременно с Одессой союзники покинули Крым. В середине марта 1919 года большевистские войска прорвали Перекопскую линию обороны белых. Добровольцы отошли на Керченский полуостров и укрепились здесь на Акманайских позициях. В преддверии этого краевое правительство бежало в Севастополь под защиту пушек союзнического флота». В апреле 1919 года из Севастополя в Стамбул эмигрировала семья Владимира Дмитриевича Набокова (1869—1922), члена ЦК партии кадетов, в 1922 году убитого в Берлине монархистами; тогда же в Стамбул эмигрировал министр внешних сношений Крымского краевого правительства, член ЦК партии кадетов Максим Моисеевич Винавер (1862—1926). В 1919 году эмигрировал из Крыма в Стамбул и писатель Евгений Николаевич Чириков (1864—1932), переехавший оттуда в Болгарию, а в 1921 году — в Чехословакию.
Так в Чехословакии стали постепенно появляться эмигранты второго этапа «исхода», этапа 1919—1922 гг. Их были сначала единицы, потом десятки, потом сотни, но не более того. Въезд в страну был крайне затруднен.

IV
Эмигранты 1919 года в Праге
12 марта 1919 года, за месяц до эвакуации Одессы и Севастополя, в пражской газете «Народни листы» появилось обращение к чехословацким гражданам, содержащее эмоциональный призыв помочь русским братьям, которое подписали первый премьер-министр Чехословакии Карел Крамарж (1860—1937), мэр Праги Карел Бакса (1863—1938), староста Чехословацкой сокольской общины Йозеф Шайнер (1861—1932), депутат Национального собрания Антонин Гайн (1868—1949) и другие, всего одиннадцать человек. В обращении говорилось: «Чешским людям! Сердце нам разрывают известия о бедствиях и страданиях несчастных русских людей, которые должны были оставить последнее свое прибежище, Крым, и идти в изгнание. Со святым энтузиазмом, с пламенной, жертвенной любовью к Славянству шли они на войну, шли, чтобы освободить братскую Сербию от немецко-мадьярского насилия. Миллионы жизней положили они за свободу народов славянских и народа нашего, своими победами сделали возможной победу союзников и победу нашу, и вот теперь они умирают, мучимые палачами чрезвычаек, тифом, голодом, а те, которым удалось бежать, без средств к жизни, без белья, без обуви, без одежды обречены скитаться в чужих землях, если только не примут их братские народы славянские и не отогреют их сердечной своей благодарностью от их ледяного отчаяния. „Я здоров и, к сожалению, жив!“ — писал недавно один из самых благороднейших русских, бывший председатель российской думы, Хомяков. Не может быть более страшной трагедии, чем этот вопль отчаявшегося старика, чей отец был апостолом русского Славянства. <...> Поэтому мы обращаемся ко всем добрым людям, оставшимся верными нашим славянским традициям: не забудьте, помогите бедным крымским беженцам, тем тысячам русских братьев, которые терпят самые страшные мучения за то, что выкупить хотели собственными безмерными жертвами свободу Славянства и свободу нашу! Помогите быстро и щедро! Давайте с любовью, с благодарностью, покажите отчаявшимся женщинами и детям русским, что есть еще в Чехии открытые славянские сердца, оставшиеся верными, ничего не забывшие!».

28 апреля 1919 года в Праге на основе Чешско-русского комитета, организованного в 1918 году и переименованного в Комитет общества друзей русской культуры, было образовано Чешско-русское объединение (Česko-ruskб jednota). В его организации приняли участие Б. В. Морковин, Анна Тескова (1872—1954), педагог, чешская писательница и переводчица, член Общества Достоевского, Ярослав Папоушек, тогда еще капитан чехословацких легионов, Йиржи Поливка (1858—1933), чешский филолог-славист, председатель Комитета русской книги, профессор Карлова университета, Франтишек Таборский (1858—1940), чешский поэт и переводчик, и другие. В дальнейшем в Правление Чешско-русской Едноты входили такие деятели русской культуры, как филолог Е. А. Ляцкий (1868—1942), юрист С. В. Завадский (1871—1935), философ И. И. Лапшин (1870—1952), писатель В. И. Немирович-Данченко (1845—1936), зоолог М. М. Новиков (1876—1960), экономист П. М. Ганицкий, инженер П. П. Юренев (1874—1944). Чешско-русская Еднота активно занималась культурно-благотворительной деятельностью среди российских эмигрантов (организовала, в частности, из книг российских военнопленных первую русскую библиотеку и читальню в Праге, основала издательство «Наша речь»). Существование этого объединения прекратилось только в 1939 году, с началом немецкой оккупации Чехии.

28 октября 1919 года, в день празднования первой годовщины существования республики, Масарик, выступая перед Национальным собранием, немалую часть своего выступления посвятил проблеме русского большевизма и в то же время впервые публично высказал свое понимание марксизма: «Я пережил большевистскую революцию в России, я наблюдал за ней с очень близкого расстояния, я наблюдал за ней с огромным интересом и смею сказать, что мои выводы достаточно объективны. Ленин провозглашает свою большевистскую программу за истинный марксизм. Ленин, однако, ошибается. Маркс прошел через несколько стадий в развитии своих социалистических идей; необходимо различать марксизм двоякого рода. Есть марксизм революционного образца, марксизм 1848 г., Коммунистического манифеста, первого тома «Капитала», но на второй стадии своего развития Маркс отказался от революционных идей своей юности и принял эволюционную точку зрения, а Энгельс незадолго до своей смерти отказался от этой революционности полностью и вполне определенно. Таким образом, Ленин и его сторонники ссылаются на марксизм, от которого Маркс и Энгельс сами позднее отказались. Ленинский большевизм гораздо более похож на революционный анархизм, в крайнем случае, на синдикализм... <...> Если говорить о пролетариате в марксистском смысле, то Маркс и Энгельс мечтали о таком рабочем, который станет наследником Фихте и всей немецкой философии и науки, и именно этот философствующий пролетариат должен был взять управление обществом из рук буржуазии. <...> Однако Ленин и его сторонники являются лишь представителями того хозяйственного и культурного примитивизма, который характерен для неграмотного русского мужика. Ленин... не понял, что создание нового общества требует и новых профессиональных работников в политической, хозяйственной и социальной областях. <...> Тактика Ленина слишком напоминает тактику Ивана Грозного. Русский большевизм не преодолел в себе русский царизм...».

Тем временем потерпела поражение очередная группировка антибольшевистских военных сил. Организованная в июне 1919 года Северо-Западная армия под командованием генерала Н. Н. Юденича (около 20 тысяч человек), в сентябре начавшая наступление на Петроград, после первых временных успехов была разбита. Остатки ее были отброшены на территорию независимой Эстонии, где они были разоружены, а личный состав интернирован. В январе 1920 года Юденич официально объявил о прекращении существования Северо-Западной армии. Ушла в Германию и так называемая Западная армия, которой руководил генерал П. М. Бермондт-Авалов. Некоторые из солдат и офицеров этих армий приняли затем участие в боях с советскими частями в составе польских и врангелевских соединений, но большинство из них пополнило собой ряды эмигрантов, в том числе и в Чехословакии.

Очевидно, именно тогда на территорию Чехословацкой республики проникли агенты монархического «Союза верных», который сформировался в Эстонии в 1919 года во главе с бывшим членом Государственной думы Марковым-вторым. «Союз верных» считал своим предшественником «Союз русского народа» и ставил своей задачей «восстановление законной монархии в России». Имеются сведения о том, что князь А. А. Ширинский-Шахматов, член Тайного верха «Союза верных», то есть один из руководителей организации, активно действовал в Праге, по крайней мере до сентября 1920 года, покинув город после того, как в нем возросло влияние социалистов-революционеров, переехавших сюда в основном из Парижа и настроенных резко антимонархически.

V
АРА
В самом конце 1919 года, 16 декабря, Масарик посылает «кабелограмму американским чехословакам», в которой просит их о сотрудничестве с организацией, имеющей название Американская администрация помощи (American Relief Administration, АRА). Эта помощь была развернута в январе 1919 года по инициативе Герберта Кларка Гувера (1874—1964, 31-й президент США в 1929—1933 гг.). Вся акция возникла на основе закона о выделении 100 миллионов долларов для оказания продовольственной помощи европейским странам, пострадавшим во время войны. За 12 месяцев 1919—1920 гг. в 30 стран Европы было доставлено 18,5 миллионов тонн продовольствия.
Советское правительство разрешило в 1921 году деятельность АРА в РСФСР. АРА организовала поставки продовольствия и медикаментов в Россию и оказала помощь в борьбе с голодом в Поволжье, после чего была объявлена преступной антисоветской организацией, а ее американские и русские сотрудники были обвинены в шпионаже и диверсиях против Советской России.

Здесь следует подчеркнуть, что перед нами, по сути дела, первый в мировой истории прецедент, когда сильное и богатое государство в общем-то безвозмездно оказывает широкомасштабную помощь множеству нуждающихся в ней стран целого континента. Этот факт, безусловно, произвел на Масарика впечатление, и, может быть, именно он-то и утвердил окончательно чехословацкого президента в мысли об оказании аналогичной помощи России. Много позднее, в ноябре 1921 года, в интервью американскому журналу «Кливленд плэйн дилер» в ответ на вопрос, что думает президент по поводу голода в России, Масарик ответил: «Я принимаю политику Гувера в этом вопросе и условия ее проведения. Она представляется мне разумной и гуманной в том, что помощь будет оказана не одному какому-нибудь классу, но всем — каждому страдающему русскому человеку. <...> Не большевизму мы пытаемся помочь, но русскому народу».
Нужно отметить и один чисто лингвистический момент, вернее, момент возникновения своеобразного понятийного клише: название American Relief Administration переводилось на чешский язык как Americkб pomocnб akce. По случайному совпадению, с неосознанным намеком или вполне умышленно, но чехословацкая акция помощи России получила название Ruskб pomocnб akce, хотя исходя из правил употребления языка это название не соответствует тому смыслу, который в него вкладывался. На русский язык название Ruskб pomocnб akce переводится как «Русская акция помощи», то есть по логике вещей акция помощи, которую Россия оказывает кому-то. В современных исследованиях очень часто встречается перевод «Русская вспомогательная акция»; этот перевод является абсолютно некорректным как в смысловом, так и в грамматическом отношениях. Перевод недословный должен был бы звучать как «Акция помощи России», но название уже вошло в научный оборот как «Русская акция (помощи)», поэтому и в данном тексте употребляется именно это название.

VI
1920 год
7 марта 1920 года, отвечая Национальному собранию на поздравления с семидесятилетием, Масарик еще раз подчеркнул важность некоего срединного пути в отношениях с Россией: «Естественно, что проблема социализации нас приводит к России, тем более что мы всегда были русофилами. Русский опыт и в самом деле может нас многому научить. Правда, любовь к России не должна закрывать нам глаза настолько, чтобы мы стали некритичными. И если части нашей буржуазии делается упрек в том, что она слишком некритично смотрит на старую Россию, то и наших левых можно упрекнуть в том, что они некритически воспринимают русскую революцию и большевизм».
Проблема большевизма, проблема русских влияний была настолько на повестке дня, была так актуальна, что Масарику почти в каждом публичном выступлении приходилось разъяснять и уточнять свою личную позицию и тем самым позицию Чехословацкого государства как единого целого.

20 марта 1920 года, беседуя с солдатами первого полка «русских» легионов имени магистра Яна Гуса, Масарик рассказал, как один легионер пришел к нему и заявил, что надо, наконец, навести порядок. «А как?» — спросил Масарик. Оказалось, что легионер воспринимает это очень просто, практически так, как это делается в России: то есть батька Масарик будет ходить по двору и говорить: «Этого повесить, того расстрелять»; вот и будет порядок. Это не анекдот, говорит Масарик, это реальность. И тут же отвечает на важнейший вопрос о смысле социальной революции: «Есть великое отличие революции политической от революции социальной. Совершить политическую революцию, которая свергнет династию и то, что с ней связано, совсем не тяжело, это все можно сделать за одну ночь. Но вот провести революцию социальную, это совсем другое дело: это значит, изменить всю систему труда, изменить весь образ жизни, а не только отстранить какие-то слои. Речь также не идет только о разделе имущества, это тоже простая вещь, достаточно иметь силу, но вопрос в том, что с этим имуществом делать, кто будет разделанные на куски поля обрабатывать и где взять средства к производству... Речь ведь идет не только о собственности, речь идет об иных формах труда... Вот, скажем, большевизм. Я способен говорить о большевизме абсолютно спокойно, он меня не раздражает. Я убежден, что то, что называется «большевизм», возникло из русских условий... <...> Смысл того, о чем я говорю, состоит в том, чтобы убедить вас не переносить эти русские условия жизни к нам... <...> Если уж мы должны навести порядок и хотим его навести, то начинать его надо с каждого из нас, потому что порядок означает программу, ясную, продуманную программу...».

Вопрос потенциальной большевистской экспансии остро интересовал в то время всю Европу. Корреспондент французской газеты «Ле Петит Паризьен», полагая, как очень многие на Западе, что большевизм это национальная славянская болезнь, спросил Масарика, беря у него интервью 4 июля 1920 года: «Не угрожает ли всем славянам зараза большевизма?». Масарик ответил, что в Чехословакии большевизм не найдет сторонников. «Большевизм развивается лишь в атмосфере невежественности, — сказал президент. — У нас, однако, нет неграмотных и 600 000 наших рабочих организованы в профессиональных союзах, которые одновременно осознают и свои национальные обязанности».
10 июля 1920 года в интервью ужгородской венгерскоязычной газете Масарик снова касается вопроса большевизма и борьбы с ним в республике: «Самым лучшим лекарством против большевизма является проведение как можно большего числа социальных реформ и введение такого демократического способа жизни, при котором бы пролетариат имел все политические права. <...> Большевизм бы, с моей точки зрения, уничтожил все то, чего мы добились таким тяжелым трудом».

VII
«Советская Россия и мы»
С 5 по 23 сентября 1920 года в пражской газете «Час» Масарик опубликовал серию статей без указания авторства. Серия называлась «Наши вопросы и Советская Россия». Немного позднее все эти статьи были изданы в виде самостоятельной брошюры под названием «Советская Россия и мы. Размышления чешского легионера». Эта работа представляет собой, возможно, самую первую в Европе и самую обширную попытку анализа большевизма, его происхождения, его политики, его методов, его сути.

Для Масарика большевизм — это чисто русское явление, это, конечно, не марксизм, это, скорее, бакунизм, бакунинский мессианизм, характерный для всех русских социалистических партий. По-настоящему понять это могут лишь те, кто сам был во время большевистской войны в России и видел русских собственными глазами. Поэтому первую часть работы, посвященную ошибкам, просчетам и преступлениям большевистского режима, Масарик начинает с иллюзий чешского теоретического русофильства и преодоления этих иллюзий: «Все мы выросли в русофильстве; славянство и русскость у нас как-то сливались в одно <...> Но эта наша любовь была странной: насколько странной, это стало понятно, когда наши солдаты попали в русский плен и стали жить в России и среди русских. Любили мы то, чего не знали. В России мы узнали русских. <...> Я думаю, что всем нашим ребятам русские нравятся. Но эта любовь, скрепленная новым опытом и новым знанием России и русских, уже не то, что наше прежнее русофильство; она не абстрактна, не сентиментальна, хотя в ней и есть доля сострадания и сочувствия к той убогой жизни, которая является результатом невежественности и примитивности русского мужика... Не могу здесь более глубоко разбирать русские условия существования и русский характер; предмет этот был ребятами обсосан со всех сторон еще в лагерях, а потом в теплушках. Могу только сказать, что о русских и о России, пока мы туда не попали, не знали мы ничего, абсолютно ничего».

Хотя Масарик здесь во многом прав, с ним все же трудно согласиться в том, что чехи узнали русских. Россия так и осталась terra incognita для большинства населения Чехословакии, а представления о ней остались такими же абстрактными и для очень многих сентиментальными, не исключая и президента республики.
Прежде всего нужно подчеркнуть, что Масарик совершенно по-своему (вплоть до парадоксального выворачивания наизнанку) понял сущность большевизма, о котором так много и как бы со знанием дела писал. «Русский большевизм это интересная и величественная попытка» — вот чем был, по сути дела, большевизм для Масарика. Речь у него везде идет не о вине большевиков, которая состояла в том, что они совершили кровавый путч и проложили тем самым дорогу беспощадной гражданской войне, а об их беде, поскольку они сделали это в насквозь неграмотной стране, где не было внедрено и развито организованное социалистическое движение, как, скажем, «у нас в Чехии», и потому Ленину и его друзьям пришлось прибегнуть к террору. Таким образом, террор, по Масарику, — это не плоть от плоти большевизма как тоталитарного по самой сути своей мировоззрения, то есть образа мыслей и образа действия, это лишь неизбежная и в общем-то случайная мера, поскольку если бы большевистский переворот произошел в образованной стране, то там террор был бы не нужен.
Парадокс, правда, состоит в том, что в стране с полностью образованным или по крайней мере грамотным населением, по мнению самого же Масарика, большевизм попросту невозможен, потому что там вполне хватит постепенного и цивилизованного социализма в его организованных, европейских формах. Между тем цели большевизма вполне справедливы и оправданы историей, и хотя первоначальные формы его достаточно грубы, в последующем он, очевидно, войдет в более культурное русло, переродится, трансформируется, наденет европейские одежды, и вот тогда-то России и понадобятся образованные работники во всех сферах государственного управления и хозяйства.

Если Масарик в чем и упрекает большевизм, то, в общем-то, не в том, что тот полностью подавил личность и низвел ее до положения навоза для удобрения полей фантастического будущего, но лишь в том, что он неспособен построить настоящий коммунизм, поскольку коммунизм возможен только там, где есть грамотное население и организованные формы социалистического движения. Эта мысль перекликается и с замечанием Федора Степуна о том, что «коммунистическая фраза высшего порядка глубоко чужда миросозерцательной невнятице и духовной маяте мужицкого бунтарства».
Тезис о грамотности Чехии (как части Европы) и безграмотности России переходит у Масарика из статьи в статью, из выступления в выступление и постепенно превращается в самодостаточную позитивистскую легенду, оторванную от реальной живой жизни. Масарик хочет, чтобы его положения были абсолютно научны, он хочет с помощью статистических и социологических рассуждений доказать, что Чехии и Европе не грозит большевистская зараза, но при этом не замечает, не может заметить, предположить, понять, что все его высоконаучные и рациональные аргументы не выдерживают испытания русским хаосом, что большевизм не переродится в самое ближайшее время во что-то удобоваримо-квазиевропейски-демократическое, а, наоборот, еще более затвердеет и в конечном счете на долгие годы поглотит не только неграмотную мужицкую Россию, но и цивилизованную среднеевропейскую ойкумену. Однако, не учитывая этого совершенно своеобразного отношения Масарика к такому явлению, как русский большевизм, нельзя понять и смысла его идеи помощи российской эмиграции. Одно проистекает из другого, одно немыслимо без другого.

VIII
«Животное» поведение
Впрочем, не надо думать, что Масарик относился к России с некоей предвзятостью западного человека, заранее уверенного в неоспоримых преимуществах европейской цивилизации. Он писал лишь о том, что сам увидел, пережил и перечувствовал, изъездив Россию от ее западных границ до Тихого океана. Здесь можно вспомнить и наблюдение Ивана Киреевского (из его статьи «Девятнадцатый век»): «...искать у нас национального — значит искать необразованного; развивать его за счет европейских нововведений — значит изгонять просвещение». Один из самых честных русских людей, мыслитель и поэт Владимир Соловьев писал в 1897 году: «Неужели между скотоподобием и адским изуверством нет третьего, истинно человеческого пути для русского мужика? Неужели Россия обречена на нравственную засуху, как и на физическую?». Большевизм лишь расшевелил, тысячекратно умножил, фантасмагорически увеличил это скотоподобие, это традиционное адское изуверство безграмотной массы, доведя его до государственного масштаба.

Чтобы увидеть здесь повторяемость русской истории, достаточно сравнить издевательства над двумя трупами — Григория Отрепьева в XVII веке и Лавра Корнилова в XX. Обнаженный труп самозванца долго таскали по всей Москве, били, резали, всевозможным образом оскверняли, потом надели ему на обезображенное лицо шутовскую маску и воткнули в рот скоморошью дудку. Триста лет спустя то же самое сделали с телом генерала Корнилова (который, между прочим, в отличие от либерала Лжедмитрия, и сам говорил, что надо «сжечь пол-России, залить кровью три четверти России»). Издевательства над телом Корнилова, очевидно, в связи с общим прогрессом цивилизации, были еще более изощренными. Тело Корнилова выкопали из могилы и отвезли на телеге в Екатеринодар. «Там оно было выставлено на всеобщее обозрение <...> Мгновенно собралась толпа, настроенная весьма агрессивно. <...> С трупа была сорвана последняя рубашка, которая рвалась на части, и обрывки разбрасывались кругом. „Тащи на балкон, покажи с балкона“, кричали в толпе, но тут же слышались возгласы: „Не надо балкона, зачем пачкать балкон. Повесьте на дереве“. Несколько человек оказались уже на дереве и стали поднимать труп. Но веревка оборвалась и тело упало на мостовую». Все это продолжалось около двух часов. Наконец было приказано вывезти труп за город и сжечь. «Труп был уже неузнаваем: он представлял из себя бесформенную массу, обезображенную ударами шашек, бросанием на землю и прочим. Но этого все еще было мало: дорогой глумление продолжалось — к трупу подбегали отдельные лица из толпы, вскакивали на повозку, наносили удары шашкой, бросали камнями, землей, плевали в лицо. На городской бойне тело Корнилова было сожжено, а прах зарыт в землю».

Мало было просто убить, надо было еще превратить смерть в скоморошество, в пьяное юродское действо, чтобы так лишить человеческую личность и последнего ее достоинства — равного для всех перехода в вечность. Все это делалось на Руси, как мы видим, во все времена. Все это делали и обе стороны во время гражданской войны: красные и белые. Все это было в порядке вещей или, как любил говаривать Борис Лосский, «в порядке идей». Все это Масарик видел во время войны собственными глазами. Вернувшись на родину, он говорил о тех зверствах, о тех проявлениях «животного» поведения (zviřeckosti) свидетелем которых он был; он рассказывал о том, как красноармейцы, убив чехословацких солдат, оскверняли их тела; он не хотел говорить о большем в своих речах и интервью, но мы можем представить, что он пережил и видел во время гражданской войны в России.

IX
«Полуобразованность»
Причиной всех русских несчастий и катастроф Масарик считал необразованность, точнее, «полуобразованность» (polovzdělanost). «Полуобразованность» Масарика во многом перекликается с «образованщиной» Солженицына. Российская разночинная служилая интеллигенция всегда была, в большинстве своем, цивилизационно неразвита. Она была культурно мелка и почти никогда не поднималась над проблематикой социальных вопросов или, иначе, вопросов «общественности». Но и эта проблематика была затверженной и клишированной. В ней также не было культурной глубины, подход к ней был мертвяще позитивистский и по-своему бездуховный. Перерождение такой интеллигенции в «бесов», в «нечаевцев» было делом достаточно легким и не вызывает удивления.

Как это и всегда было принято на Руси, интеллигенция судила не по закону и праву, а по правде и справедливости: «Через всю историю русской религиозной мысли если и не красною линией, то все же красным пунктиром проходит домысел, что право — могила правды, что лучше быть бьющим себя в перси грешником, чем просто порядочным существом, что быть хорошим человеком — вещь вообще стыдная, ибо обладатель нравственных качеств — нечто вроде капиталиста этической сферы...». В этом ключе, скажем, оправдательный приговор Вере Засулич, совершившей политическое убийство, является примером тезиса о том, что правда существует помимо права. Очень часто этот пример преподносится нам как верх гуманизма, либерализма, европейскости, начала которых стали проникать в российское общество вместе с реформами 60-х гг. Это глубокое заблуждение. Как раз оправдание Засулич есть наивысшее проявление «русскости», антиевропейскости, есть проявление в практике все тех же мифических верований в высшую, не от мира сего справедливость, в Град Китеж, в чудное Беловодье, где все будет по истине, где все будет соответствовать верховной правде того и этого мира. Совмещение этих поверий, превратившихся в архетипы коллективного русского бессознательного, с умственными достижениями европейской цивилизации (в частности, с таким достижением в области права, как независимый суд присяжных заседателей), и дало в результате ту самую русскую «полуобразованность», то есть глубокую внутреннюю архаичность восприятия мира с вкрапленным в нее весьма своеобразным восприятием последних успехов цивилизации. Самым вопиющим примером такой «полуобразованности» является, конечно, судьба идей Маркса, которые, будучи пересажены на русскую почву, в среду русских мифов, поверий и бывальщин, дали в реальности гибрид совершенно монструозный, немыслимый, напоминающий образы Босха. Это угадал проницательный Масарик.

«Полуобразованность» русских нигилистов, явившаяся результатом противоестественного симбиоза фанатичной семинарской догматичности и вульгарного европейского позитивизма, отразилась и на русской революционной традиции. Эта революционная традиция, согласно Масарику, «совершенно особенная; по существу своему, она долго была террористической, носила анархический характер, была революцией отдельных кружков».
Носителем революционной традиции в России всегда было меньшинство, исповедующее заговорщическую тактику, тактику принципиального насилия, произвола, террора, в Чехии же все было совершенно иначе: «У нас революционная традиция социалистов совершенно иная, это, в сущности, традиция парламентская, традиция массовых организаций. Наши социалисты пришли к власти путем кропотливой работы, работы парламентской; если хотите, путем ненасильственной революции. <...> В то время как русские социалисты вели войну против царизма, наши социалисты шаг за шагом подламывали венский абсолютизм организованным политическим воспитанием масс».

Но главное отличие России от Чехии, с точки зрения Масарика — это отсутствие той образованности, которая приучает к самостоятельному мышлению. Без привычки же к самостоятельному мышлению людям можно внушить все, всякую мысль, самую фантастическую идею, любой бред. «Русская масса не умеет ни читать, ни писать, у нас же нет неграмотных людей. Наш социалист поэтому не верит на слово тому, что ему говорят образованные вожаки, — он читает и размышляет сам. Наши люди поэтому более критичны. Русская же масса есть масса верующих. Вчера русский верил попу, сегодня верит социалистическому агитатору, но верит. С этим связан аристократический характер русского социализма; не случайно Ленин и другие вожди сегодняшней России происходят из дворянских… семей».
Лидеры русской революции, полагает Масарик, не только не имеют ничего общего с народом, не понимают его истинных нужд, да на самом деле и не собираются их понять, они, в сущности, еще и глубоко недемократичны, ибо сформировались в элитарных подпольных кружках, где всегда ценились и уважались только свои, только избранные и только за вполне специфические качества, ни на что не годные в обыденной каждодневной жизни, но необходимые в условиях перманентного заговора. «Русские социалисты и большевики представляют собой политическую и революционную элиту, аристократию; наш же социализм народный, массовый, демократический... у нас многим больше демократизма, социализма да и коммунизма, чем у русских, у большевиков. Интернационализм русского большевизма является причиной определенного дилетантизма: русские, жившие долгие годы на Западе, не вникли достаточно глубоко в западную жизнь и одновременно утратили связь с Россией».

X
«Кризис Советской России»
Вторая часть работы «Советская Россия и мы» представляет для нас особый интерес. Она называется «Кризис Советской России».
«Суть каждой реформы, каждой революции в том, — пишет Масарик, — чтобы, прежде всего, улучшить организацию управления и труда. Эти основные требования большевистский режим не выполнил. Неудивительно, что тем более остается на бумаге и собственно цель большевистских идеалов: коммунизм. Сегодняшняя Россия не может быть ни социалистической, ни коммунистической. Причина того достаточно серьезна: русский народ ни в нравственном, ни в умственном отношении не воспитан таким образом, чтобы он смог в реальности последовательно и систематично построить социализм и коммунизм».
Поэтому с революцией не надо было торопиться, продолжает размышлять Масарик, сначала надо было воспитать народ, образовать его, а потом, если бы была необходимость, можно было бы проводить социальную революцию. Теперь же, поскольку русские не созрели для социализма, Ленин воспитывает их террором. Это бессмысленное занятие — террором никого воспитать нельзя. Поэтому надо лишь терпеливо ждать — и большевизм начнет эволюционировать, пойдет на соглашение с миром капитала. Вот уже виден кризис большевистской России, большевистское правительство начало заключать концессии с капиталистами.

Мысль о том, что большевизм быстро начнет переживать кризис, что вся его дальнейшая история будет, собственно говоря, историей его агонии, возникла у Масарика почти сразу же после большевистского переворота. Тем не менее эта агония большевизма представлялась ему достаточно длительной. В интервью испанской газете «Ла Коррес-понденциа де Эспанья» 6 августа 1919 года в ответ на вопрос о том, долго ли будет длиться большевизм, Масарик сказал: «Да. Я считаю, что почти все европейские политики, которые думают иначе, мыслят как дети. Большевизм ждет достаточно долгая агония. Надо знать Россию... а я ее знаю... В России возможны такие социальные явления, такие политические блуждания, которые просто не могут иметь места в других странах или которые бы в других странах имели бы очень краткую жизнь. Но большевизм будет длиться долго, и это инфантилизм, через каждые три или четыре дня сообщать о его падении. Будем осторожны и терпеливы. Ленин уже начинает колебаться. Теоретически битву он проиграл. Для него в действительности сам тот факт, что он приблизился к капиталистам и более менее скрыто попросил их о сотрудничестве, значит то же самое, что для Жоффра, скажем, значило бы поражение, если бы он потерпел его на Марне. Большевизм терпит крушение, но это крушение постепенное. <...> Ленин знает об этом крушении. <...> Ленину нужен капитал для восстановления России. А где он его возьмет? <...> Ленин знает, что страны Антанты богаты, и вот он ухаживает за Антантой... Здесь кончается его апостолат».
Итак, не рассчитывая на то, что правление большевиков будет кратковременным, Масарик тем не менее допускает, что оно может эволюционировать. Под давлением обстоятельств, в условиях сближения со странами Запада через торговые и иные отношения, при невозможности жить в современном мире на необитаемом острове одной, отдельно взятой страны, большевизм, по мнению Масарика, неизбежно будет видоизменяться и терять свои диктаторские и террористические черты. В политическом воспитании масс, в цивилизованном политическом управлении, в действительном (социалистическом) приближении к народу и его нуждам Масарик видит спасение России от хаоса и развала, вызванного приходом к власти большевистской элиты и последовавшей за этим гражданской войной с ее зверствами. В условиях этого перехода к более цивилизованным, более демократическим формам управления России неминуемо потребуются специалисты для всех сфер хозяйственной и духовной жизни. Последняя мысль еще не высказывается Масариком прямо, но она уже начинает подразумеваться, она уже созревает, чтобы в скором будущем превратиться в хорошо продуманную концепцию.

К осени 1920 года Масарик окончательно убеждается в том, что реальное развитие событий подтверждает его правоту. Он полагает, что теперь и сами большевики начинают наконец видеть, что во многом ошибаются. Это значит, что они просто будут вынуждены повернуть, к демократизации страны. В отличие от убежденного сторонника интервенции Карела Крамаржа, Масарик верит, что интервенция не только не нужна, но и вредна, что политика большевиков станет более разумной просто неизбежною волей обстоятельств.
В ноябре 1920 г., когда в Стамбул прибыли десятки тысяч российских беженцев, Масарик отвечал корреспонденту будапештской газеты «Аз Эст» (30 ноября 1920 г.): «Нельзя вмешиваться. <...> Русский народ должен разобраться сам и сам решить свои проблемы... Как я это вижу, всюду в Европе поняли действительный смысл большевизма и признали, что это ошибочный шаг. Россия в культурном плане совершенно не готова к социализму и еще менее к большевизму. У меня такое впечатление, что ныне и вожаки русского большевизма понимают ошибочность своей тактики. Русская политика абсолютно неверна, потому что не организована. Агитацией и пропагандой за границей нельзя ничего достигнуть для России. Основным условием социализма остается очень разумная, осторожная и действенная, зрелая система управления внутри страны. Это управление совершенно не улучшится оттого, что большевики будут и дальше печатать свои статьи в берлинских или пражских журналах».

XI
Эсеры в Праге
Для будущего управления Россией (или — для управления будущей Россией, то есть Россией, где большевизм качнется вправо и будет сотрудничать с цивилизованным миром) нужны были иные люди. Во-первых, образованные, во-вторых, предпочтительно левой или центристской политической ориентации, в-третьих, принципиальные противники большевизма. Таких людей, тщательно выбранных из среды российской эмиграции, надо было собирать и готовить в демократической Чехословакии. Эта основная мысль будущей «Русской акции», принадлежащая Масарику и его единомышленникам (однако, как мы увидим, не только им) постепенно осуществлялась и практически.

Действительно, вся политика Масарика и первых правительств свободной Чехословацкой республики, окрашенная в зримые левые тона, способствовала тому, что в Праге стала собираться эмиграция выразительно левого толка, так что постепенно (хотя и достаточно быстро) чехословацкая столица превратилась в некое место сбора представителей русских социалистических партий, в основном партии социалистов-революционеров. Особенность этой эмиграции состояла в том, что в большинстве своем она прибывала в Прагу не с востока, не прямо из России, но с запада — из Германии, Италии и, главным образом, из Франции. Причина этого, казалось бы, странного обстоятельства неожиданно раскрывается в донесении анонимного агента ВЧК, работающего в Европе: «28 сентября 1920 г. <...> Французское правительство совершенно поправело и не работает больше с русскими эсерами, которые заняли резко отрицательную позицию по отношению к Врангелю и даже были вынуждены перенести центр своей работы из Парижа в Прагу». И в самом деле, в 1919-1920 гг., самое позднее в 1921 году, в Прагу из США, а также из Рима и Парижа перебираются на постоянное или временное жительство несколько крупных представителей партии эсеров, большинство из которых входило в России в различные временные правительства, а во Франции — в административный центр Внепартийно-демократического объединения. Это, прежде всего, члены ЦК партии эсеров Владимир Михайлович Зензинов (1830—1953), Василий Васильевич Сухомлин (1885—1963), Осип Соломонович Минор (1861—1932), Василий Гаврилович Архангельский (1863—1948), Андрей Александрович Аргунов (1866—1939). С 12 сентября 1920 года в Праге начинает выходить ежедневная газета «Воля России». Ее редакторами были члены партии эсеров Марк Львович Слоним (1894—1976), Егор Егорович Лазарев (1855—1937), Владимир Иванович Лебедев (1883—1956). Анонимный агент ЧК не преминул тут же сообщить об этом: «В Праге начала издаваться газета „Воля России“ при участии Керенского, Зензинова, Минера (sic!), Лебедева и других видных лидеров партии социалистов-революционеров. Газета носит чисто партийный характер, отличается резкостью нападок на генерала Врангеля, ведя против него ожесточенную пропаганду. Появление газеты в Праге означает, что предполагавшийся перенос центра эсеров в Прагу состоялся...». Еще один агент ВЧК в своем докладе от 2 декабря 1920 г. сообщал: «В Чехо-Словакии (sic!), в Праге устроились эсеры и издают газету „Воля России“ по программе, закрытой Колчаком во Владивостоке „Воли Народов“».

На время Прага действительно превратилась в эсеровский центр и продолжала оставаться им до проведения «Русской акции помощи», когда в Чехословакию прибыли люди из армии Врангеля, «зараженные нормальным монархизмом». Так, парадоксальным образом, самая суть «Русской акции» как акции сбора в одном месте демократических (а значит и антимонархических) русских сил, стала трансформироваться уже в самом начале ее проведения.

XII
Ноябрь 1920 года
Между тем шла к концу гражданская война на юге России. Масарик еще публиковал свои статьи в газете «Час», когда в советско-польском конфликте произошел перелом, имевший роковые последствия для армии барона Врангеля и, стало быть, для судеб будущих эмигрантов: в середине сентября 1920 г. Советская Россия и Польша заключили между собой перемирие. Большевики могли теперь сосредоточить все свои силы на взятии «острова Крым». Уже к концу октября после тяжелых боев они выбили соединения белых с материка и подошли к крымским перешейкам. 29 октября (11 ноября нового стиля) 1920 г. генерал Врангель практически официально сообщает о начале массовой эмиграции из России — он отдает приказ об эвакуации «всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства, с их семьями, и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага». Не стоит напоминать о том, что такая эвакуация в условиях гражданской войны была неизбежна, — всех оставшихся ждали немыслимые издевательства и, в конечном счете, смерть, что и произошло с большинством тех, кто по тем или иным причинам не успел сесть на пароход или позже вернулся на родину, поверив большевистской пропаганде. Если даже пуля и не настигла таких людей сразу, в 1920 году, она почти неминуемо настигала их в середине тридцатых. В отличие от того, что происходило в апреле 1919 года в Одессе, эвакуация из Крыма в ноябре 1920 года была подготовлена заранее и прошла сравнительно организованно, насколько это вообще было возможно в условиях не отступления, но бегства. Эвакуация армии и гражданского населения из Севастополя началась 10 ноября, когда большевиками были прорваны перекопские укрепления, и закончилась 14 ноября, когда рейд Севастополя покинул генерал Врангель со своим штабом, отплывший на французском дредноуте. Только из Севастополя отплыло 62 переполненных русских и французских судна. Суда отплывали из Евпатории, Феодосии, Ялты, Керчи. Всего их вышло в море 126. В ежемесячном оперативном рапорте штаба французской Восточно-Средиземноморской эскадры в Генеральный штаб вооруженных сил Франции за ноябрь месяц 1920 года сообщалось, что генерал Врангель «сумел эвакуировать всю свою армию и цифра эвакуированных достигает 140 000 человек».

Помощь, оказанная французами, была оплачена дорогой ценой: еще 13 ноября генерал Врангель и адмирал Дюменвиль подписали конвенцию, согласно которой весь русский военный и гражданский флот передавался под покровительство Франции, которая могла получить «в качестве платы доходы» от его продажи. На всех судах были незамедлительно подняты французские флаги, а после эвакуации основных сил армии и сопровождавших ее гражданских лиц, то есть в декабре 1920 г. — январе 1921 г., весь русский броненосный флот в сопровождении кораблей французского конвоя ушел на французскую военно-морскую базу в Бизерте (Тунис), где моряки вместе с семьями были расселены на берегу, а Русский флот перестал быть Русским флотом. Стоит заметить, что командующий русскими кораблями адмирал Кедров после прибытия в Бизерту сказал командиру французского крейсера, руководившему конвоем: «Мы выглядим, словно зачумленные, как ваши враги и пленники, хотя заслуживаем другого обхождения». Полуголодное существование, отсутствие мыла, сахара, табака, полное попрание человеческих прав сопутствовали жизни более пяти тысяч русских беженцев (включая и детей) в Бизерте.

Не менее тяжелой была судьба оставшихся в Стамбуле и лагерях на Галлиполийском полуострове, в Чаталдже (50 километров к западу от Стамбула), Мудросе, на острове Лемнос (он был бывшей английской военно-морской базой, и разрешение на поселение там российских беженцев давали англичане), на рейдах Моды и Бейкоса. Участник этих событий, вернувшийся в Советскую Россию, писал: «По прибытии в Константинополь Врангель всех своих сподвижников разделил на две группы: 1) «армия», т. е. все военнообязанные, и 2) гражданские беженцы, т. е. лица не призывного возраста, инвалиды, старики и т.д. С Константинопольского рейда «армию» повезли на Галлиполийский полуостров. Здесь, в семи верстах от города Галлиполи, расположились лагерем в палатках. <...> Не прошло и месяца лагерной жизни, как с Галлиполи началось повальное бегство преимущественно юнкеров и солдат, кто куда. Голод, холод, дикое обращение французских солдат и жандармов, наконец, издевательства над солдатами офицерства <...>, которое почему-то не научилось от уроков прошлого и все еще требует рабского к себе подчинения. <...> Бегут в Грецию, Болгарию, в Малую Азию, в армию Мустафы Кемаль-паши. <...> Казаков — донцов, кубанцев, терцев и прочих повезли из Константинополя на остров Лемнос на Эгейском море. Суровый климат, голая земля и скалы, никаких признаков растительности. Жизнь в таких же палатках, как и на Галлиполи. Недостаточное питание и отсутствие иногда питьевой воды. Жизнь — точно в ссылке, то же хамское обращение с людьми...». Высокомерное отношение французов, неумное поведение собственного офицерства, а главное, полная бесперспективность, сознание потерянности, никому ненужности, заброшенности мучили людей, только что вышедших из тяжелейших, но оказавшихся полностью бессмысленными боев. Некоторые из них записывались во французский Иностранный легион, иные поддавались агитации вербовщиков, суливших райскую жизнь в Бразилии, Аргентине, Перу, где эмигрантов ждал на самом деле лишь тяжелый физический труд на кофейных плантациях и в каменоломнях. Впрочем, бывшие офицеры русской армии работали в каменоломнях и в Болгарии, и на острове Корсика — для этого не надо было ехать в Перу. Вообще судьба проигравших, а особенно эмигрантов, чувствующих себя проигравшими, как правило, не просто ужасна, но жалка и убога. В ней страшны даже не материальные лишения, а постоянное чувство униженности, человеческой второсортности, собственной невзаправдашности, потому что всерьез, то есть так, как эмигрант сам привык относиться к себе дома, его в стране вынужденного пребывания никто не принимает.
Примерно в таком состоянии и оказались российские эмигранты из Крыма зимой 1920—1921 гг. Надо отдать им должное, — почти все они так или иначе «пережили» свою эмиграцию, оставив нам массу примеров человеческого мужества, упорства, работоспособности и воли к жизни.

XIII
Меморандум Ашкенази—Гуровича—Магеровского
Крымская эвакуация ноября 1920 года явилась своего рода эмигрантским «взрывом». Через Стамбул, Галлиполи, Принцевы острова в 1920 году прошло кроме военных также множество гуманитариев, литераторов — писателей, поэтов, публицистов, историков, журналистов, философов. Не будет лишним упомянуть хотя бы тех из них, кто — долго ли, коротко или всю жизнь — жил потом в Праге: это писатель Аркадий Аверченко, правовед Николай Алексеев, писатель Владимир Амфитеатров-Кадашев, публицист Иван Беленихин, философ Петр Бобровский, журналист Сергей Варшавский, писатель Владимир Варшавский, историк Георгий Вернадский, журналист Сергей Водов, поэт Алла Головина, публицист Петр Долгоруков, писатель Михаил Иванников, поэт Галина Кузнецова, писатель Борис Лазаревский, поэт Вячеслав Лебедев, писатель Иван Лукаш, литературный критик Сергей Маковский, историк Сергей Ольденбург, историк Петр Савицкий, писатель Евгений Чириков, поэт Анатолий Штейгер, поэт Алексей Эйснер, литературный критик Сергей Эфрон.

В «Константинопольском сидении» оказалось и множество детей. 5 декабря 1920 года стараниями русского педагога, общественной деятельницы, впоследствии председателя Объединения русских учительских организаций за границей Аделаиды Владимировны Жекулиной (1866—1950) в Стамбуле была открыта Русская гимназия Всероссийского союза городов в составе восьми классов при 321 учащемся (в сентябре 1921 г. гимназия была переведена в ЧСР, в г. Моравска Тршебова).
В 1920—1921 гг. начали возвращаться на родину чехословацкие легионеры, проделавшие сибирский анабазис. Они добирались в Европу через Владивосток и США. Вместе с легионами в Чехословакию прибыла довольно значительная группа российских эмигрантов, в основном это были эсеры. К этой группе принадлежали и два русских генерала, ставших генералами чехословацкой армии, — Георгий Бируля (1894—1948) и Сергей Войцеховский (1883—1957). Войцеховский был впоследствии единственным генералом чехословацкого генштаба, который в 1939 году резко выступал против капитуляции страны и призывал к военным действиям против немцев. С началом нацистской оккупации он стал одним из организаторов чехословацкого сопротивления, которое носило название «Национальная оборона». В 1945 году Сергей Войцеховский был арестован советскими спецслужбами и увезен в СССР, где умер в заключении.

Было бы, однако, ошибочным представлять, что к концу 1920 года Чехословакию переполняли российские эмигранты. Их к тому времени было, по всей вероятности, не более тысячи человек. Тем не менее в стране уже имелись русские школы, возникшие на частные средства, работало пражское отделение русского бюро по печати Руссунион, возник Первый пражский русский театр, которым руководил В. X. Владимиров (1890—1956), действовали два русских издательства — «Кремль» и «Славянское издательство», в 1919—1920 гг. выходила русская «газета прогрессивной культурно-политической и экономической жизни» «Славянская заря», наконец, с сентября 1920 года начала выходить ежедневная газета «Воля России».
Эмигранты объединялись в кружки, общества, землячества. Одной из самых ранних эмигрантских организаций в Чехословакии — помимо уже упоминавшегося Комитета Общества русских офицеров, отличавшегося консервативным оттенком — был Союз русской трудовой интеллигенции. Именно этому союзу принадлежит честь первого обращения к чехословацкому правительству с просьбой о широкомасштабной помощи российским эмигрантам.

18 апреля 1920 г. состоялась встреча представителей союза педагога 3. Г. Ашкенази (1880—?), адвоката А. С. Гуровича и журналиста Л. Ф. Магеровского (1896—1986) с министром иностранных дел Чехословацкой республики Эдвардом Бенешем (1884—1948). Представители «русской общественности» вручили министру иностранных дел меморандум «с изложением выработанных Союзом практических мер, приняв которые, республика могла бы в самое короткое время организовать помощь русским беженцам, находящимся как в Чехословакии, так и за ее пределами. 3. Г. Ашкенази сообщил господину министру, что Союз является организацией лучшей части русской эмиграции, ее умственных работников. В Союз входят русские врачи, журналисты, адвокаты, инженеры, писатели, художники и т. п. Л. Ф. Магеровский... изложил три главных пункта меморандума: 1) Чехословацкая республика, приняв большее количество беженцев, обеспечит в будущей России благоприятную о себе информацию; 2) Помощь русским беженцам должна быть организована в государственном масштабе, а русские беженцы должны рассматриваться как гости чехословацкого народа; 3) Правительство Чехословацкой республики в значительной степени облегчит себе оказание помощи русским людям, если воспользуется услугами представителей организованной русской эмиграции. <...> Д-р Бенеш любезно принял делегацию и внимательно выслушал ее сообщение. Господин министр обещал, что сделает все, что от него зависит, чтобы помочь скорейшему разрешению вопроса помощи беженцам. Лично д-р Бенеш готов воспользоваться советами представителей русской эмиграции».

Это очень интересный документ. В нем совмещаются дерзость и наивность, провидческая мудрость и абсолютный утопизм. Хотя «будущая Россия», как ее представляла себе «лучшая часть» из Союза русской трудовой интеллигенции, не состоялась, русские беженцы рассматривались большинством населения Чехословакии (и особенно в чехословацких средствах массовой информации) не как гости, а как довольно опасные пришельцы, и чехословацкие чиновники руководствовались собственными планами и представлениями, а не советами русских эмигрантов, правительство Чехословацкой республики в конечном счете осуществило помощь российской эмиграции, «пунктирно» придерживаясь, в той или иной степени, всех трех тезисов цитированного выше меморандума. Но потребовалось еще более полутора лет, чтобы теория стала превращаться в практику.

XIV
1921 год
К февралю 1921 года в самом Стамбуле, на судах, стоявших в Босфоре, в предместьях города, в лагерях Чаталджи, Галлиполи и Лемноса находилось более 140 тысяч российских беженцев, из них около 56 тысяч человек составляли русскую армию. «В создавшихся условиях сохранить армию в перечисленном выше составе не представлялось возможным. Главнокомандующий генерал П. Н. Врангель, в чем его поддерживали и союзники, видел два пути к спасению. Это, во-первых — переселение частей армии в другие страны (Болгария, Югославия, Греция, Венгрия, Румыния), а во-вторых, — создание военных союзов и обществ по месту расквартирования с целью сохранения хотя бы каких-то организованных структур».
Под давлением Франции и по инициативе Врангеля, пытавшегося любыми средствами сохранить армию, хотя бы и в распыленном виде, близлежащие государства начали понемногу принимать российских беженцев: весной 1921 г. Королевство сербов, хорватов и словинцев взяло более 20 тысяч, Греция, Болгария, Румыния — около восьми тысяч человек.
В этих условиях общественные и правительственные круги Чехословакии также начали предпринимать необходимые шаги, связанные с помощью российским беженцам. Уже 11 февраля 1921 г. Министерство внутренних дел Чехословакии уведом­ляло Министерство иностранных дел о том, что «тем бывшим российским военнопленным, которые являются достаточно надежными и политически безвредными (sic!) и, в особенности тем, кто рабо­тает у землевладельцев, будет по их просьбе раз­решено пребывание» на территории Чехословакии, и они не будут возвращены в лагерь военнопленных в Йозефове.

10 марта 1921 года девять «отцов-основателей» (Вершинин, Зензинов, Климушкин, Ковтун, Лазарев, Ландсберг, Полосин, Россель и Соколов) создали одну из важнейших и активнейших российских эмигрантских организаций на территории Чехословакии — Земгор (Объединение Российских Земских и Городских Деятелей в Чехословацкой Республике). В его уставе было записано, что «Пражский „Земгор“ представляет из себя частное Общество, объединяющее бывших земских и городских работников в России, и имеет своею целью оказание помощи во всех ее видах российским гражданам, находящимся в Чехословацкой Республике».
24 июня 1921 г. группа депутатов Национального Собрания от Чехословацкой национально-демократической партии, которую возглавляли Антонин Гайн (1888—1949) и Карел Крамарж, подала запрос в парламент, намереваясь выяснить, собирается ли правительство «последовать примеру Королевства сербов, хорватов и словинцев, а также Болгарии в деле оказания широкой акции помощи русским беженцам».
Чехословацкие социал-демократы также не могли остаться в стороне от этого вопроса и 30 июня 1921 г. выступили «с предложением о содействии представителям русских демократических и социальных партий в изгнании».

XV
Совещание Шимонека—Ломшакова
На 25 июля 1921 г. чешский конструктор Йозеф Шимонек (1881—?), впоследствии президент Комитета по обеспечению образования русских и украинских студентов (КООРУС), и русский инженер, член ЦК партии кадетов, А. С. Ломшаков (1870—1960), созвали в Праге совещание чехословацкой общественности, чтобы выяснить вопрос о том, «как организовать акцию, которая бы позволила русскому студенчеству, страдающему ныне в Константинополе, продолжить у нас свое образование».
В пригласительном письме депутату А. Гайну от 21 июля 1921 года Шимонек и Ломшаков писали: «В Константинополе и его предместьях, среди равнодушного или враждебного окружения, живут тысячи русских изгнанников, заброшенных в эти края известными событиями... Мир ждет, что помощь им, в первую очередь, окажут два славянских государства, Королевство СНС и наша республика. С основанием указывается при этом на то, что родственность крови и языка вместе с живыми симпатиями к представителям братского народа создали в этих землях наиболее приемлемые условия для помощи, которая не ограничилась бы только уменьшением несчастья, но и предоставила русским изгнанникам возможности к плодотворному труду, так, чтобы как у себя на родине, они могли рассчитывать на свои собственные силы. Между массами беженцев в большом числе находятся и русские студенты.
Взять на себя заботу об этих перспективных людях и облегчить им дальнейшее обучение в наших высших учебных заведениях мы считаем особенно важным. Наша страна является, несомненно, самой подходящей для оказания помощи такого рода. Мы верим, что именно так будет в наших сегодняшних условиях наилучшим способом подготовлено возрождение великого славянского народа».

XVI
Помощь голодающим
Президент Масарик в это время (июль 1921 года) находился на отдыхе на острове Капри. Там его застало письмо М. Горького, разосланное крупнейшим представителям мировой общественности. В письме говорилось о страданиях голодающих на Украине и в Поволжье и содержался призыв помочь им. Масарик откликнулся немедленно и 28 июля 1921 года отправил с Капри письмо министру иностранных дел Эдварду Бенешу, в котором, в частности, писал о том, что помощь голодающим не может быть делом отдельных филантропов, но должна быть делом целой коалиции государств. При этом в письме подразумевалось, что акция помощи голодающим в России будет «новой акцией», — по сравнению с той, которая уже осуществляется: «При этой новой большой акции мы не можем забывать о многочисленных российских гражданах, которые живут между нами в Европе и которых мы уже поддерживаем. Мы как раз начали очередную акцию помощи русским ученым».

В тот же день, 28 июля 1921 года, в Праге при Министерстве иностранных дел «был организован соответствующий межминистерский комитет. Предполагалось, что он будет контактировать не с советским правительством, а с общественными организациями, сформированными в основном из представителей старой интеллигенции. С января 1922 года в Россию было отправлено шесть транспортов с лекарствами и продуктами... В целом на помощь голодающим было потрачено около 13 миллионов крон. Масарик лично внес вклад в 1 млн. крон...».
Все это, конечно, кончилось катастрофой. Иностранная помощь голодающим России была объявлена антисоветской диверсией, работа российских комитетов помощи голодающим была квалифицирована как контрреволюционная деятельность, а русские интеллигенты, последние «народники», внуки Михайловского, общественники-идеалисты, были арестованы, заключены в лагеря, сосланы или высланы за границу. Среди них были и организаторы Всероспомгола (Комитет Всероссийской помощи голодающим) Екатерина Дмитриевна Кускова (1869—1958) и ее муж Сергей Николаевич Прокопович (1871—1955), поселившиеся в Чехословакии. Вот это — помощь голодающим Украины и Поволжья — и было сначала тем, что получило название «Русской акции». Но после ликвидации Всероспомгола внимание чехословацких властей было перенесено на оказание поддержки российским эмигрантам, и «Русской акцией помощи» (Ruskб pomocnб akce) стала называться только эта деятельность.

XVII
Учредительное собрание КООРУС
Своеобразие деятельности по оказанию помощи российским беженцам состояло в том, что она исходила из двух встречных течений: с одной стороны, ее осуществляло более десяти благотворительных организации, созданных чехами и русскими эмигрантами, уже живущими в Чехословакии (например, Комитет помощи крымским беженцами, учрежденный при поддержке К. Крамаржа, Комитет по обеспечению образования русских студентов в ЧСР, где президентом был Й. Шимонек, Русский комитет под руководством мэра Праги К. Баксы и др.), с другой стороны, она отвечала и интересам официальных чехословацких властей. Те, в свою очередь, проводили в этом вопросе политику, сознательно направляемую президентом Т. Г. Масариком и его единомышленником министром иностранных дел Э. Бенешем. Сущность этой политики состояла в том, чтобы «создать в Праге центр прогрессивных русских». К этому разряду людей относились прежде всего представители русских демократических и социальных партий: социалисты-революционеры, трудовики, конституционные демократы.
Цель и чехословацкого правительства, и чешских предпринимателей, и чешских благотворительных организаций, и определенной части эмигрантских объединений, и, главное, президента страны была одной: помочь молодым перспективным людям из среды российской эмиграции, предоставив им возможность завершить образование в нормальных условиях; способствовать в связи с этим созданию русского профессорского корпуса в Чехословакии; предоставить финансовую помощь всем прогрессивно настроенным российским интеллигентам, будь то инженеры, врачи, философы, писатели, агрономы или художественные деятели. На всех этих людей не только чехословацкие официальные власти, но прежде всего и предпринимательские круги в своей политической наивности смотрели как на будущую политическую элиту реконструированной России. Не избежал этого взгляда и президент. Он полагал, что Россия обязательно сдвинется вправо, что большевики просто вынуждены будут сблизиться с миром капитала и рыночной экономики; официально введенная в 1921 году политика нэпа только лишний раз убеждала президента в том, что он прав.

«Русская акция помощи» практически начала осуществляться в августе 1921 года. 3 августа Министерство иностранных дел Чехословакии послало телеграмму чехословацкому представительству в Стамбуле о подготовке транспорта русских студентов в ЧСР: «Чехословацкое правительство приглашает 800 русских студентов, желая дать им возможность продолжать обучение. Обратитесь к госпоже Александре (sic!) Владимировне Жекулиной и к коллегиуму русских учителей и ведите с ними подготовительные работы к отъезду».
12 августа 1921 года в Праге состоялось учредительное собрание Комитета по обеспечению образования русских студентов в ЧСР (КООРУС). На нем выступил инженер Кабелач и сообщил как у подготовительного комитета возникала идея помощи тысяче русских студентов из беженцев, пребывающих в Стамбуле. Эта помощь рассматривалась как акт любви к ближнему, не как политический акт. Подготовительный комитет даже разыскал жилье для русских студентов: здание богадельни у Св. Бартоломея и общежитие для холостяков (так называемая «Свободарна») в Либни. На учредительном собрании выступил также профессор Ломшаков и по-русски поблагодарил всех присутствующих за помощь. Руководители комитета подали докладную записку в канцелярию президента республики.

XVIII
Транспорт
7 сентября 1921 года МИД ЧСР отправил телеграмму в чехословацкое представительство в Стамбуле с инструкцией о составлении транспортов русских беженцев. Эта инструкция состояла из 4 пунктов: «1) Русские, а именно тысяча студентов и 4000 земледельцев, которых следует перевезти в ЧСР, должны быть взяты только из Константинополя, Галлиполи и с Лемноса; 2) Путь их транспортировки должен пролегать по Черному морю до Дуная и до Братиславы за счет Франции; Королевство СНС переезд по железной дороге не разрешило; 3) Госпожа Жекулина, кроме того, отвезет 500 детей с учителями; 4) Снова напоминаем, что является совершенно недопустимой переправка в ЧСР воинских соединений и экстремистов, как левого, так и правого толка».
Наконец, 14 ноября 1921 года из Стамбула отплыл первый транспорт с казаками-земледельцами. Маршрут был изменен. Пароход «Витберг» плыл до Триеста, оттуда беженцы добирались поездом через Любляну и Вену. Каждый из беженцев подвергся тройной проверке. На территориях Королевства СНС и Австрии им запрещено было выходить из вагонов.
В Чехословакии казаков ждали следующие условия жизни: они должны были зарегистрироваться в полиции, сдать документы хозяину фермы, у которого работали, выполнять любую порученную работу; они не имели права покинуть ферму без предварительного уведомления хозяина; работнику обеспечивалось питание и жилье, а также выплата 70—130 крон в месяц. «На деле хозяева часто не выполняли свои обязательства, что приводило к взаимным конфликтам». Конечно, это было лучше, чем «сидение на Лемносе» (для тех, кто там оставался до конца, оно продолжалось 259 дней), но, видимо, немногим от него отличалось.

Гораздо лучше оказалось положение студентов. Их было перевезено в общей сложности примерно две тысячи человек. Остальные пробирались а Чехословакию «своими путями», заслышав о стипендиях и возможности получить образование на родном языке. Действительно, почти все они в итоге закончили основанные на территории Чехословакии русские высшие учебные заведения, беда была только в том, что с дипломом русских университетов (особенно гуманитарных факультетов) им почти невозможно было найти работу, бывало, что целые выпуски юристов переквалифицировались в маляров, Поэтому большинство студентов, получив высшее образование на территории Чехословакии, потом переселялись в иные страны, главным образом во Францию и США.
По разным данным максимальное число российских эмигрантов в Чехословакии; 1) достигало на 1 января 1930 г. 15 184 человек; 2) никогда не превышало 15—20 тысяч человек; 3) в 1925 г. достигало 25 тысяч человек; 4) в 1923 г. достигало 35 тысяч человек. Во всяком случае на 1 января 1922 года, то есть после прибытия транспортов из Стамбула, российских беженцев было в Чехословакии не более семи—восьми тысяч человек, из которых бо́льшую часть составляли люди, работавшие на земле, а меньшую часть — студенты, их профессора (около 100 человек), гуманитарно-техническая интеллигенция и немногие военные. Если даже максимальное число российских эмигрантов в Чехословакии и достигало 35 тысяч человек (что весьма сомнительно), вспомним, что в это же время число российских беженцев во Франции и Германии доходило в каждой из этих стран до полумиллиона. Однако в маленькой Чехословакии никто из эмигрантов, если и экономил на всем, то не умер от голода, если и жил в бедности, то не нищенствовал на улице, а что касается духовной деятельности российских эмигрантов, то за количество научных учреждений, институтов, семинариев, созданных эмигрантами, и за глубину и интенсивность научных исследований, проводимых русскими учеными, Прага получила название «чешские Афины».

XIX
«Политический антропоморфизм»
При анализе всех вышеприведенных документов возникает мысль: кто же все-таки был инициатором «Русской акции помощи» (и именно в том виде, в каком она осуществлялась, и для тех категорий российских беженцев, на которые она распространялась) — президент Чехословакии Т. Г. Масарик или инициативные группы самих российских эмигрантов и их чешских друзей?
Меморандум Ашкенази—Гуровича—Магеровского, письмо Шимонека—Ломшакова, докладная записка об учредительном собрании КООРУС — во всех этих документах содержатся идеи, которые до сих пор приписывались одному Т. Г. Масарику и считались неотъемлемой и естественной частью его концепции помощи российским эмигрантам.
Здесь можно усмотреть общую психологическую «почву», на которой стояли в своих отношениях к большевизму как Масарик, так и осевшие в Чехословакии представители партии социалистов-революционеров: эсеры, как и Масарик, полагали, «что время работает на демократию, поскольку, оставаясь партией заведомого меньшинства и столкнувшись с беспрецедентной по сложности проблемой построения социалистического общества, большевики рано или поздно окажутся вынужденными пригласить демократов в правительство. Подобная мотивация заставила их держаться крайне пассивно. И в конце концов все они — за исключением тех, кто эмигрировал, — оказались уничтожены».

Кроме того, не надо забывать тот факт, что и президент Чехословакии, и русские эмигранты, и чешские русофилы впервые столкнулись с таким явлением, как тоталитаризм. Никто из них, включая Масарика, и предположить не мог, как будет разворачиваться этот режим, какие потенции подавления и самоупрочения он содержит в себе. Никто не мог предполагать, какие слои населения он выдвинет в управляющие структуры, каких людей он отстранит навсегда, а каких будет использовать в порядке постоянно возобновляющегося обмена человеческого материала. Никто тем более не предполагал, что человек вообще превратится при этом режиме в «материал». Масарик, человек острого взгляда и аналитического ума, все же целиком принадлежал своему времени и своему «месту», не выходя за их рамки. Это значит, что он — вместе с остальными — разделял все идеалы и все заблуждения предвоенной эпохи, полагая, что технический прогресс несет с собой и прогресс культурный и что прогресс культурный неизбежно сделает человека более человечным, то есть более приверженным требованиям рацио. В этом плане идеи, высказываемые в 20-е гг. XX в. большинством чехов и русских эмигрантов, то есть представителей обществ, еще во многом патриархальных, еще остававшихся, несмотря на пережитую ими мировую войну и революции, в покрывающей их тени минувшего столетия, в общих чертах вполне отвечали общей социально-политической ориентации и просвещенческо-дидактическим взглядам последнего чешского «будителя», каким во многом был Масарик. По самому складу своего мышления, воспитания, отношения к миру и его проблемам он оставался человеком девятнадцатого века с его патриархальными гимназическими идеалами, сентиментально-романтическими надеждами и гордой контовско-спенсеровской верой в научное разрешение всех проблем.

В связи с этим следует упомянуть одну из самых характерных работ Масарика того периода: 16 октября 1921 года в немецкой пражской газете «Прагер Прессе» была опубликована его статья под названием «Политический антропоморфизм». В этом тексте передана вся суть политического мировоззрения чехословацкого президента: «Так называемый антропоморфизм проявляется не только в сфере религиозных, но также политических и социальных взглядов. Я, наверное, лучше всего объясню, что я здесь имею в виду, на примере известного анекдота: деревенские ребята спорили о том, что бы делал каждый из них, если бы стал королем; сын старосты Вашек закончил спор категорическим заявлением, что он бы целый день стоял на куче навоза и щелкал кнутом. То есть Вашек представляет себе социальный идеал в соответствии со своим кругозором и своими нравственными качествами. Грандиозный пример такой вашковщины дает русский большевизм: неизвестный, не данный в опыте коммунистический идеал общественного устройства на практике снижен до уровня русского неграмотного мужика. <...> Проблема социализма, проблема социальной программы вообще состоит в одном: как избежать этой вашковщины? <...> Немецкая социальная демократия в своей только что принятой гёрлицкой программе возможному упадку выразительно противопоставляет достижения человеческой культуры. Человеческая культура — это самые совершенные научные и философские результаты, художественные и нравственные ценности и отвечающий им идеал общественного устройства; человеческая культура является сверхиндивидуальным плодом общего усилия всех народов, а в них — лучших людей, плодом, который передается в наследие из поколения в поколение. Итак, если мы должны создать идеальное будущее общество, состояние которого отвечало бы требованиям человеческой культуры, а не какого-нибудь Вашека, то этот идеал и различные его элементы нам следует выводить из опыта целых столетий; а это значит, что идеал будущего общества должен быть продуман и проведен в жизнь людьми, стоящими на предельной высоте человеческой культуры».

Сергей Магид