Окончание, начало см. РС № 3/2026

Социализация и национализация

Во второй половине XIX века народники представляли себе социалистическую Россию в виде огромной крестьянской общины с более или менее одинаковыми земельными участками, находившимися в свободном пользовании домохозяйств. Право собственности на землю вместе с практикой наемного труда отменялись, и периодически — в зависимости от демографических показателей — наделы подлежали справедливому перераспределению между односельчанами. Тем самым поддерживалась иллюзия равенства ресурсов. Дельные возражения оппонентов, обращавших внимание революционеров на неизбежное подавление в такой системе личного трудолюбия, а также на пагубные последствия неизбежной чересполосицы[1] и регулярных переделов с дроблением хозяйств, банально игнорировались.

В частности, выдающийся русский аграрник и статистик Лев Литошенко, позднее погибший в колымском лагере НКВД, предупреждал социалистов:

«Если стремиться хотя бы в меру возможности осуществлять право каждого гражданина на землю, то реформа будет проведена тем удачнее, чем больше народа будет посажено на землю. Отлив рабочих сил из городов в деревню и рост аграрного перенаселения в таком случае неизбежен. Сокращение производства хлеба на вывоз и для внутреннего городского потребления будет дальнейшим следствием [социализации]. В конце концов, затруднения в промышленном развитии и противоестественное перекачивание народного труда в земледелие приведут к общему экономическому кризису и падению дохода на голову населения. Общее обеднение страны и экономический застой будут конечным результатом подобной реформы.

Если же отлива городского населения не произойдет и земли хватит только для того, чтобы увеличить землепользование деревенской бедноты, то цель аграрной реформы становится еще непонятнее и бледнее. Она сведется в конечном счете к какой-то внутренней перетасовке хозяйственных единиц, при которой будет, пожалуй, больше пострадавших, чем выигравших. По подсчетам одного из сторонников подобной перетасовки, придется переселить с места на место не менее 25 миллионов душ и затратить на это по крайней мере 20—25 лет. Едва ли подобная перспектива улыбнется жаждущим прирезки земли „без выкупа“, а по возможности и без норм».

Практический опыт землеустройства 1917—1918 гг. показал, что речь шла о прекраснодушных фантазиях идейных наследников Александра Герцена и Николая Чернышевского. Как признавал Борис Книпович, управлявший отделом сельскохозяйственной экономии и статистики наркомата земледелия (НКЗ) РСФСР, если внутри сел и деревень пресловутое уравнение участков еще как-то соблюдалось, то на уровне волостей — гораздо реже, на уровне уездов — в меньшей степени, а между губерниями вообще не соблюдалось[2].

Знаменитый декрет «О земле»[3] большевики приняли в два часа ночи 27 октября 1917 года на II съезде Советов в Петрограде, взяв за основу главные положения эсеровского «Примерного Наказа»[4]. В ответ на обвинения обиженных социалистов в грубом заимствовании марксистами их аграрного проекта Владимир Ильич равнодушно заметил: «Пусть так. Не все ли равно, кем он составлен». При этом подлинные взгляды лидера ЦК РСДРП(б) на будущее сельского хозяйства сильно отличались от эсеровских.

Свой главный тезис Ленин сформулировал еще в 1906 году, считая необходимым национализацию всей земли, то есть объявление ее собственностью государства, а если точнее — новой правящей бюрократии. Но поздней осенью 1917 года большевикам пришлось воспользоваться «Наказом» и пойти на социализацию в качестве сиюминутной уступки крестьянам и представителям левого крыла эсеровской партии[5], чтобы закрепиться во власти. «Национализации сразу провести нельзя», — признавал Ленин, объясняя соратникам временный характер вынужденного компромисса. Ни крестьяне, ни левые эсеры о том не подозревали, по существу, дав себя обмануть.

27 января[6] 1918 года руководители РСДРП(б) и ПЛСР подписали декрет ВЦИК[7] «О социализации земли». В соответствии с настоящим актом в Республике навсегда отменялась «всякая собственность на землю, недра, воды, леса и живые силы природы» — ими отныне распоряжались органы советской власти, монополизировавшие торговлю семенами и сельхозмашинами. Земля переходила в абстрактное пользование «всего трудового народа» на уравнительных началах, декларировалось перспективное развитие «коллективного хозяйства в земледелии как более выгодного» по сравнению с индивидуальным. Передача прав пользования на предоставленный для личной обработки участок другому лицу исключалась. По существу, тем самым делался первый шаг к введению государственного контроля не только над сельским хозяйством, но и над крестьянским трудом.

Таким образом, зимой 1918 года в пределах Советской Республики произошел коренной пересмотр правовых основ хозяйствования на земле. Кроме того, большевики вместе с левыми эсерами изменили социально-экономический статус крестьянина и его семьи как самостоятельных участников хозяйственного процесса[8]. Из фактического или потенциального собственника земельного надела, к чему ранее стремились гофмейстеры Петр Столыпин и Александр Кривошеин, хлебороб в одночасье превратился в его пользователя, потеряв возможность полностью распоряжаться им по своему усмотрению — в том числе при обработке с привлечением наемного труда. При этом собственник, например, желавший изменить место жительства и род занятий, мог продать другому лицу возделанный участок, получив денежное возмещение за трудовые усилия, вложенные в надел. Но пользователь мог его только бросить — без какой-либо материальной компенсации. Принципиальная разница между двумя статусами осталась для крестьян скрытой. Зимой 1918 года русская деревня вообще не хотела «знать ничего, кроме даровой прирезки земли», как признавал один из ленинцев.

Право на бесчестье

Стихийные аграрные захваты с «черным» переделом стали прямым следствием ленинского декрета и сопровождались варварским разгромом дворянских усадьб. Аграрная революция продолжалась в деревне вплоть до весны — лета 1918 года. Ее главный смысл заключался в самочинных захватах чужой собственности[9] — с принудительным уравнением землепользования односельчан по числу едоков в каждой семье. Сначала конфискации предполагалось осуществлять с учетом временных правил и правительственных инструкций, но на деле инициативу нередко брали в руки местные Советы и крестьянские общины. Зачастую решение о немедленной коллективной дележке принимали даже не территориальные органы советской власти, а участники сельского схода, забиравшие у владельцев не только землю, скот, инвентарь, но и все прочее имущество вплоть до мебели. «При грабежах имений я говорил народу не громить имения, а народ спрашивал, ты кто, большевик или нет?» — рассказывал соратникам один из членов ревкома Елатомского уезда Тамбовской губернии.

В конце ноября 1917 года в пяти уездах Тульской губернии крестьяне с участием солдат тыловых гарнизонов разгромили более 75 имений, расхитив хлеб, скот и инвентарь, в Заинской волости Мензелинского уезда Уфимской губернии сожгли 20 помещичьих усадьб. «Широкая волна анархии стирает с лица земли все большую часть „помещичьих гнезд“», — с горечью констатировал Литошенко, отдававший себе отчет в катастрофических последствиях подобных мероприятий.

Экспроприациям подверглись более 100 тыс. имений.

На низовом уровне ликвидация дворянского землевладения нередко сопровождалась грабежами и поджогами усадьб, насилиями над их обитателями[10], бессмысленным уничтожением вековых материально-культурных ценностей и другими эксцессами, вплоть до отвратительных глумлений над барскими могилами. Объектами погромов — с инициативным участием справных мужиков — становились и эффективные дворянские хозяйства. «Образцовые имения уничтожались вчистую <…> грабились местным населением — в первую очередь, кулачеством. Прекрасно оборудованные здания бывших помещичьих домов превращались в голые стены, а кое-где и сами стены разбивались и увозились. Шло попросту расхищение народного достояния, притом безнаказанно», — докладывали советские инструкторы из Орловской губернии.

В период 2—4 марта 1918 года крестьяне разграбили и сожгли знаменитый «пушкинский уголок»: Михайловское и Тригорское, находившиеся в Опочецком уезде Псковской губернии, о чем 29 марта сообщала читателям петроградская газета «Новый Век»:

«От дома, в котором гащивал Пушкин, от „дома Лариных“, от „окна Татьяны“ и от „дивана Онегина“, любоваться на которые приезжали со всех концов России, не осталось никаких следов… Все вещи — старинная мебель, библиотека, портреты, — все личное имущество последней владелицы разграблено или предано дикому истреблению топором, огнем и штыками. <…> Та же участь постигла и соседние имения и, наконец, невозвратимое наследие — Пушкинское Михайловское. Говорят, окрестные деревни собрались оставить его, не жечь, но верховоды не пожелали слушать».

Крестьяне исходили исключительно из местных интересов и решительно отвергали любые притязания, о чем свидетельствовал современник: «Каждая сельская община получает свою землю от владевшего ею помещика и не уступит ни пяди чужаку, даже если у нее земли слишком много, а у соседней общины мало». Например, крестьяне волостного села Ксизово Задонского уезда Воронежской губернии, чтобы защитить спорные луга от покушения на них разгульных соседей из села Введенское Тешевской волости, даже выставили пулеметы на своем берегу Дона[11]. До прицельной стрельбы, к счастью, дело не дошло, но намерения раздраженных ксизовцев открыть пулеметный огонь по введенцам выглядели более чем серьезно.

В целом же речь шла не о планомерной реформе по организованному перераспределению пресловутых «излишков» частной пашни, а о хаотичном земельном «самоопределении» в замкнутых уездных и даже волостных пределах. С большевистской санкции вековая мужицкая мечта исполнилась: барскую землю поделили поровну, русский европеец — в лице ненавистного помещика — навсегда исчез вместе со своей усадьбой, зачастую сожженной или разрушенной. Полностью прекратилось их социальное влияние на округу, где восторжествовала застарелая народная ненависть к высокому примеру жизненных стандартов.

Варварские погромы вряд ли можно объяснить лишь возмездием за помещичий произвол в эпоху крепостного права XVIII—XIX веков. После его отмены (1861) в российской деревне уже выросли два поколения, и теперь происходил ценностный конфликт между соотечественниками с разным мироощущением[12].

Вполне возможно, что ленинцы, санкционировавшие в конце 1917 года «черный» передел — с варварскими грабежами, сопровождавшимися насилием над беззащитными владельцами имений — кроме приобретения популярности расчетливо преследовали и другие политические цели. С одной стороны, народные бесчинства сильно затрудняли зарождение сельской контрреволюции по вандейскому сценарию[13]. Большевики, учитывавшие исторический опыт французской революции XVIII века и марксистскую теорию с ее жестоким делением населения на полезные и вредные общественные группы, предвидели скорую неизбежность классовой войны пролетариата против мелкобуржуазной деревни. Ведь Ленин связывал ее скорое будущее с принудительным объединением мелких хозяйств в крупные социалистические предприятия по обработке земли, национализированной государством. Крестьяне, вкусившие воли и права на бесчестье, ничего подобного не ждали, но в результате травли помещиков заранее лишились организаторов сопротивления и дворянских командиров для своих повстанческих отрядов. С другой стороны, своим пагубным соучастием в разгроме имений и других преступлениях хлеборобы связывали себя с большевиками общей ответственностью за содеянное. Поэтому любая другая власть, готовая восстановить институт собственности и имущественные права потерпевших, вызвала бы у деревни очевидное неприятие.

Вместе с тем аграрный переворот 1917—1918 гг. имел еще одну важную сторону, на которую как правило обращают гораздо меньше внимания, по сравнению с историей стихийной экспроприации дворянских имений. Его особенность заключалась в обязательном переделе односельчанами так называемых земельных излишков более успешных соседей, чтобы привести все наделы в пределах крестьянского «обчества» к более или менее одинаковым размерам. Доля дворов столыпинских собственников, вынужденных теперь делиться нажитым, насчитывала от четверти до трети — они-то и стали главными донорами «черного» передела. «В порядке внутрикрестьянского перераспределения у этих более обеспеченных групп [населения] было изъято около 50-ти млн гектаров», — заявил в 1927 году член ЦК ВКП(б) и нарком земледелия РСФСР Александр Смирнов. Таким образом, один из главных результатов «черного» передела заключался в принудительном возвращении самостоятельных крестьян в достолыпинскую общину, ожившую благодаря социализации земли.

В качестве конкретного примера советский историк-аграрник Евгений Луцкий рассказывал об упадке зажиточного домохозяйства на хуторе Черная Грязь Ново-Деревенской волости Льговского уезда Курской губернии:

«До Октябрьской революции В. Д. Мухин вел хуторское хозяйство. В 1913 г. он купил через Крестьянский поземельный банк 32 дес[ятины][14] земли. Кроме того, еще арендовал до 1917 г. 16 десятин. До 1917 г. имел 9 лошадей, 3 дойных коровы и 4 нетели[15]. До 1918 г. пользовался наемным трудом (до 100 человеко-дней в году)[16]. В 1918 г. вся его хуторская земля отошла к крестьянам. В. Д. Мухин был вынужден войти в общину и в порядке уравнительной нормы получил в 1918 г. на 7 душ [членов семьи] 9,5 дес[ятин] земли, в 1919—1920 гг. в связи с уменьшением состава семьи имел на 5 душ[17] 6,5 дес[ятин], в 1921—1922 гг. на 6 душ[18] имел 8,5 десятины».

Вряд ли Мухин радовался произошедшим переменам. Основную часть лошадей и коров он наверняка потерял.

Посчитали — прослезились

Результаты «черного» передела разочаровывали.

Деревня ждала от него гораздо большего. При первом впечатлении барская земля казалась мужикам бескрайней, хотя в действительности ее доля в посевных площадях к 1917 году составляла менее 11 %, и когда всё на всех разделили поровну, то заветные прирезки на домохозяйство оказались более чем скромными. Из остававшихся к революции 43,6 млн га помещичьей земли более 34,9 млн (80 %) сдавались владельцами крестьянам в аренду. Поэтому захват барской пашни фактически стал лишь освобождением хлеборобов от арендной платы за ту землю, которую они уже и так обрабатывали. В итоге общественное благо, созидавшееся большевиками и левыми эсерами на основе частного разорения, оказалось фикцией.

Позднее вполне в духе стратегии Верховенского статистик Книпович честно признавал, что цель аграрного переворота 1918—1919 гг. заключалась в том, чтобы сделать крестьян участниками социальной революции, а не в том, чтобы создать необходимые условия для улучшения хозяйственной деятельности и производительности труда:

«Громадное количество земель, разделенное между многомиллионной массой крестьянства, дало ничтожные результаты. Специальная анкета центрального отдела землеустройства позволила установить, что увеличение площади на едока выразится в ничтожных величинах: десятых и даже сотых десятины на душу. В громадном большинстве губерний увеличение это не превышало полудесятины; лишь в немногих оно достигает одной десятины.

Таким образом, положительные итоги [уравнительного] раздела для малоземельных и безземельных слоев крестьянства были ничтожны. Отрицательные же были чрезвычайно ощутительны. Крупные владельческие хозяйства, дававшие высокие урожаи, представлявшие собою большую ценность, снабжавшие рынок большим количеством продуктов, были „разорваны на части“, были уничтожены. Исторически это было неизбежно. Революция могла происходить только в форме захвата земли и уравнительной дележки. Иной лозунг не мог бы иметь успеха среди крестьянства».

По самым оптимистичным оценкам сотрудников НКЗ РСФСР, среднее количество удобной земли в крестьянских хозяйствах на едока выросло с 2,04 га до 2,5 га или всего лишь на 22,5 %[19]. По показателям земельного прироста на семью немного приобрела маломощная часть деревни: хлеборобы преимущественно безземельные и часть тех, кто пахал до двух гектар.

Размеры прирезок на душу крестьянского населения после экспроприаций

по оценкам отдела сельскохозяйственной экономии и статистики НКЗ РСФСР

В то же время с точки зрения обеспечения тягловой силой выигрыш оказался фиктивным, так как количество безлошадных домохозяев в 1917—1920 гг. почти не изменилось. Даровую прирезку бедняки получили, но, не имея лошадей, не могли обрабатывать полученную землю, и она не приносила земных плодов. В то же время сельское население постоянно увеличивалось за счет демобилизованных фронтовиков, вернувшихся из армии, и мигрантов[20], бежавших в более сытую деревню из городов РСФСР. Приезжие требовали от общин своих наделов, после чего очередное дробление пашни становилось неизбежным — и все это происходило на фоне сокращения деревенских ресурсов: скота, инвентаря, посевных фондов. В итоге: если за годы Первой мировой войны, по сравнению с довоенным периодом, сбор хлебов сократился менее чем на 12 %, то за годы Гражданской — на 30 %. Производство продовольствия неуклонно падало, и уже весной 1918 года советским городам грозил настоящий голод.

Аграрный переворот 1917—1918 гг. сделал ничтожным фундаментальное право собственности, после чего и крестьянское пользование земельными наделами, а также владение инвентарем, урожаем тоже оказались весьма условным. В любой момент большевики могли поступить с хлеборобами так же беззаконно, как и они поступили с помещиками, клириками или более зажиточными односельчанами. Шаткость имущественных прав создавала неуверенность в будущем, расстраивала личное хозяйство и накопление.

Своеобразная черта под аграрной революцией была подведена 14 февраля 1919 года. В тот день члены ВЦИК объявили всю землю в РСФСР, «в чьем бы пользовании она ни состояла», «единым государственным фондом», то есть фактической коллективной собственностью ленинской партии. Дальнейшее раскрестьянивание огромной страны с обязательным введением «второго крепостного права (большевиков)» становилось лишь вопросом времени. В этом смысле сталинская коллективизация с последующим катастрофическим голодом и чудовищной войной — с их миллионными жертвами, опустошившими деревню, — следует считать прямым следствием «черного» передела, когда крестьяне соблазнились предоставленным им правом на бесчестье.

1. S. В гоголевском рассказе «Вечер накануне Ивана Купала» из цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки» бедный парубок Петрусь, страстно желавший жениться на красавице-дочке своего работодателя, по сговору с бесами согласился зарезать невинного ребенка. Злодейское преступление несчастный влюбленный совершил, получив взамен два мешка с червонцами, на которые мог купить намного больше, чем полгектара пашни. Но через полгода семейной жизни несчастный Петрусь почти тронулся умом — и в один момент с дымом исчез, оставив после себя на полу в хате лишь кучку пепла. А червонцы превратились в битые черепки.

Мораль по Достоевскому: нельзя ничего брать у Верховенских.

[1] Чересполосица — дробное расположение мелких земельных участков одного домохозяйства вперемежку с чужими. Такое положение затрудняло обработку разрозненных клиньев, вело к снижению урожайности и доходности. Кроме того, увеличивались расстояние от крестьянской усадьбы до выделенных ей в пользование клиньев — и затраты (время, силы и пр.) на его ежедневное преодоление. Поэтому устранение чересполосицы путем размежевания земель и их соединения в один надел становилось важной частью аграрных реформ в разных странах.

[2] В советских губерниях местные условия и плотность населения были слишком разными, чтобы искусственно привести крестьянские наделы к одной средней величине.

[3] Датирован 26 октября 1917 г. Даты до 14 февраля 1918 г. указываются по старому стилю.

[4] Впервые опубликован 19 августа 1917 г. в «Известиях Всероссийского Совета Крестьянских Депутатов» (№ 88).

[5] Во второй половине ноября 1917 г. в Петрограде бывшие представители левого крыла партии социалистов-революционеров (ПСР) во главе с М. А. Натансон, М. А. Спиридоновой и Б. Д. Камковым, признавшие Октябрьский переворот, создали в Петрограде партию левых социалистов-революционеров-интернационалистов (ПЛСР). Ее участники верили в постепенное смягчение позиций РСДРП(б), развитие советской демократии и осуществление программы социализации земли. В период с 10 (23) декабря 1917 г. по 18 марта 1918 г. левые эсеры входили в состав Совета народных комиссаров (СНК), получив в нем несколько портфелей. В свою очередь, ленинцы использовали коалицию с левыми эсерами для укрепления собственных позиций.

[6] Опубликован 19 февраля 1918 г.

[7] Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК) Советов Рабочих, Солдатских, Крестьянских и Казачьих Депутатов РСФСР (председатель в 1917—1919 гг. член ЦК РКП(б) Я. М. Свердлов) — высший законодательный, распорядительный и контролирующий орган государственной власти, действовавший в периоды между съездами Советов. После Октябрьского переворота 1917 г. большинство мест во ВЦИК занимали ленинцы — и перед ними отчитывались другие ленинцы, заседавшие в СНК. Все они связывались дисциплиной, обязывавшей подчиняться решениям ЦК своей партии.

[8] К 1917 г. в европейских губерниях Российской империи насчитывалось примерно 4,5—5 млн крестьян-собственников, в т. ч. более 1,6 млн из них относились к отрубным или хуторским. Принудительная советская социализация земли, начавшаяся в 1918 г., серьезно ущемляла интересы хозяев, но в тот момент у них отсутствовали практические возможности для их защиты.

[9] Восьмая заповедь Декалога не говорит о том, как преодолеть имущественное неравенство, но указывает верующим на недопустимость воровства и покушений на чужую собственность.

[10] В др. случаях бывшие владельцы, изъявлявшие желание, наделялись на общих основаниях землей по существовавшим трудовым нормам и получали право вести свое хозяйство без использования наемного труда, иногда с согласия жителей занимали должности управляющих и заведующих в конфискованных имениях, благодаря чему оставались в родных местах. Подобная практика просуществовала до 1925 г., пока советские власти ее не прекратили.

[11] Интересно, что в воронежской деревне нашлись пулеметы и боеприпасы к ним.

[12] В 1904 г. в родовом имении Караул Кирсановского уезда Тамбовской губернии похоронили выдающегося русского правоведа, земца Б. Н. Чичерина. Крестьяне бережно несли гроб доброго барина на руках, а спустя 14 лет осквернили семейный склеп и вскрыли могилы в поисках мифических сокровищ семьи Чичериных. По одной из непроверенной версии, останки Б. Н. Чичерина были выброшены из гроба, а затем крестьянские дети плавали в нем по господскому пруду.

[13] Весной 1793 г. на северо-западе Франции в департаменте Вандея вспыхнуло мощное восстание против революционных властей в Париже, непрерывно продолжавшееся на протяжении следующих трех лет. Ударной силой повстанцев стали крестьянские отряды, зачастую сражавшиеся под религиозно-монархическими лозунгами под руководством полевых командиров, происходивших из дворян. В последующем Вандейский мятеж стал нарицательным символом контрреволюции и социального сотрудничества ее разных представителей.

[14] Десятина = 1,09 га.

[15] Нетель — молодая корова до первого отела.

[16] Таким образом, В. Д. Мухин создавал рабочие места и платил жалованье наемным работникам.

[17] Либо старшие дети отделились от отца, либо были призваны в армию, либо погибли на войне.

[18] Возможно, кто-то из призванных детей вернулся с фронта или В. Д. Мухин вновь стал отцом.

[19] В конце 1917 г. общая сумма крестьянских вкладов в кредитно-финансовых учреждениях Российского государства оценивалась примерно в 5 млрд рублей, а на руках у хлеборобов находились еще 7—8 млрд наличными. Но в 1918—1919 гг. большевики осуществили в РСФСР неограниченный выпуск бумажных денег и фактически конфисковали вклады путем их обесценивания. В январе 1914 г. в России находилось в обращении кредитных билетов на общую сумму более чем в 1,6 млрд рублей, в январе 1917 г. — более чем в 9,1 млрд, в октябре 1917 г. — на 19,6 млрд. Затем в РСФСР к зиме 1919 г. денежная масса выросла до 61,3 млрд, к концу года — до 225 млрд, в 1920 г. — до 1,2 трлн, в 1921 г. — до 2,3 трлн. Взамен крестьянин получил на душу менее половины гектара земли, хотя до начала социалистического эксперимента многие хлеборобы могли приобрести участки законным порядком путем покупки.

[20] По разным оценкам, в 1918—1919 гг. в деревню прибыли на постоянное жительство от 3,5 млн до 8 млн человек.