— Ну, а вы как? В Россию возвратиться не рассчитываете?

— Что я там забыла… срам один!

М.Е. Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина

 

Салтыкова-Щедрина, несмотря на его «странную любовь» к отчизне, в советское время несложно было втиснуть в парадигму русской литературы так, чтобы его писательской репутации нашлось место среди «великих» толстых, достоевских, чеховых и тургеневых. Сатирическое направление его творчества тенденциозно рассматривалось как обличительное в отношении «самодержавного строя», «привилегированных классов и сословий» и т. д. и т. п.

В то же время ой как много из сказанного Щедриным или вовсе забывалось, или оказывалось на отдаленной периферии внимания. Впрочем, как и во времена нынешние.

Эта «странная», почти мазохистская любовь, о которой писал, как мы помним, еще Лермонтов, не подвластная рассудку, не всегда даже подпитанная гордостью за славные деяния, «купленные кровью», и проявленная сентиментально в привязанности к степям, лесам, «разливам рек», «чете белеющих берез», «печальным деревням» и «говору пьяных мужичков», — кажется, весьма характерна для менталитета русской литературы.

У Константина Станюковича есть рассказ «Рождественская ночь», в котором моряки дальнего плавания, оказавшись в одной из жарких стран, уже и глядеть не могли на все эти пески и пальмы и только и делали, что тосковали по «далекой родине», однако любопытно, что именно их там привлекало: их «тянуло туда, на север, на далекую родину с ее бедами и нуждой, с покосившимися избами…»

Откуда эта метафизическая тяга к убогому, бесприютному и жалкому, уже даже не к березкам и рябинам и кусту ракиты над рекой, а к бедам, нужде, покосившимся избам и расхлябанным колеям? Ну да… «прошли года, но ты — все та же…»

Вот и Щедрин, отбиваясь от обвинений в отсутствии у него патриотизма, вынужден был-таки признаться в любви к родине, и все с теми же оговорками:

 

Я знаю, есть люди, которые в скромных моих писаниях усматривают не только пагубный индифферентизм, но даже значительную долю злорадства, в смысле патриотизма. По совести объявляю, что это — самая наглая ложь. Я уже не говорю о том, что обвинение это очень тяжелое и даже гнусное, но утверждаю положительно, что я всего менее в этом виноват. Я люблю Россию до боли сердечной и даже не могу помыслить себя где-либо, кроме России. Только раз в жизни мне пришлось выжить довольно долгий срок в благорастворенных заграничных местах, и я не упомню минуты, в которую сердце мое не рвалось бы к России. Хорошо там, а у нас… положим, у нас хоть и не так хорошо… но, представьте себе, все-таки выходит, что у нас лучше. Лучше, потому что больней.

                                                                                                            «Убежище Монрепо»[1]

 

 

До какой же степени, если вдуматься, эта мучительная, страдальческая любовь по сути своей нездорова и противоестественна.

 

«Почва, одним словом, это... вот это!»

Щедрин, как известно, сначала сошелся со славянофилами и даже приятельствовал с ними, в частности с семьей Аксаковых, но позднее, накануне реформы 1861 года, разошелся и остро полемизировал, хотя относительно особенного русского пути все же соглашался и одно время тоже косо смотрел на Запад:

 

Признаюсь, я сильно гну в сторону славянофилов и нахожу, что в наши дни трудно держаться иного направления. В нем одном есть нечто похожее на твердую почву, в нем одном есть залог здорового развития: а реформа-то Петра, ты видишь, какие результаты принесла. Господи, что за пакость случилась над Россией? Никогда-то не жила она своею жизнью: то татарскою, то немецкою. Надо в удельный период залезать, чтобы найти какие-либо признаки самостоятельности. А ведь куда это далеко: да и не отскоблишь слоев иноземной грязи, насевшей, как грибы, на русского человека[2].

 

А потому, несмотря на ироничный и даже сатирический взгляд на славянофилов в более поздние годы, Щедрин не разорвал совершенно с ними связи и во многом сочувственно относился к таким интересующим их вопросам, как нереализованный творческий потенциал русского народа, закрепощенность его как в буквальном, так и переносном смысле.

Куда более непримиримой была позиция Щедрина по отношению к почвенникам, выраженная, в частности, в полемике с Достоевским:

 

По-видимому, вы хотите усвоить себе славянофильские воззрения, но усваиваете только помои этого воззрения, и ни один славянофил, конечно, не взглянет на вас без сожаления[3].

 

Весьма смущало Щедрина, собственно, самоопределение нового общественного направления. В «Благонамеренных речах», как мы помним, Максим Михайлыч Плешивцев, имевший на все «русскую точку зрения», под словом «почва» подразумевает что-то очень неопределенное и загадочное, «и когда принимается определять его, то более вращает глазами и вертит руками в воздухе, нежели определяет». В итоге же в горячем споре со своим оппонентом-западником заявляет:

 

«„Почва“ не определяется, а чувствуется — вот что! Без „почвы“ человек не может сознавать себя человеком — вот что! Почва, одним словом, это... вот это!..»

И, высказавшись таким образом, делает жест, как будто копается где-то глубоко руками... Религия, почва и любовь — вот триада, которой поклоняется Плешивцев и в которой он видит так называемую русскую подоплеку. Он не может более ясно определить, в чем собственно состоит эта подоплека, но ожидает от нее очень многого.

 

Любовь, она же патриотическое чувство, понимается почвенником Плешивцевым тоже весьма своеобразно, как беспрекословное подчинение любому приказу, в том числе приказу покорять «врагов» и их земли, а всех непокорных уничтожать.

 

Подумай только: тебя спрашивают, имеет ли право француз любить свое отечество? а ты отвечаешь: «Нет, не имеет, потому что он приобрел привычку анализировать свои чувства, развешивать их на унцы и граны; а вот чебоксарец — тот имеет, потому что он ничего не анализирует, а просто идет в огонь и в воду!» Стало быть, по-твоему, для патриотизма нет лучшего помещения, как невежественный и полудикий чебоксарец, который и границ-то своего отечества не знает!

Для того чтобы любить родину, нет надобности знать ее географические границы. Человек любит родину, потому что об ней говорит ему все нутро его! В человеке есть внутреннее чутье!.. То есть, не столько «внутреннее чутье», сколько начальственное распоряжение. Скажет начальство чебоксарцу: вот город Золотоноша, в котором живут всё враги; любезный чебоксарец! возьми и предай Золотоношу огню и мечу! И чебоксарец исполнит все это[4].

 

Таким образом, любовь к отечеству подразумевает усердное выполнение распоряжений правительства и любого другого начальства, критиковать которое не предполагается в принципе.

Здесь между делом отмечено еще одно несомненное свойство русского человека, необходимое для успешного исполнения роли подчиненного и зависимого от чужой воли, — отсутствие рефлексии и самоанализа. А потому «процесс, посредством коего управляется здешний народ, столь прост, что не требует со стороны администратора ни высокого ума, ни познаний».

 

«Ах, заграница! заграница!..»

Известно, что «почвенники» не просто интересовались русским национальным характером, но всячески настаивали на его самобытности, которая, по их мнению, в корне отличала его от характера «западного» не в пользу последнего. Ничего, впрочем, доказательного для такого утверждения, как правило, не приводилось, кроме высокопарных рассуждений о духовности и нравственном потенциале. Но зато непременно использовалось как повод как минимум посмеяться над всем «западным», а как сверхзадача — заклеймить его позором.

В одной из комических сценок в «Благонамеренных речах» как раз с таким ухарским бесшабашным апломбом русский товарищ, «ревнитель интересов русской культурности», и хвалится преимуществами русской культуры, как понимает ее он сам, перед культурой западной. Преимуществ, как видится ему и его спутникам, два — гастрономический ассортимент и свобода, опять же, как ее представляют себе российские граждане.

 

— Все соусы! за что ни возьмись — все соус!.. Хитер народ! настоящий провизии нет, так на соусах выезжают!.. У нас этих соусов нет, потому что наша еда — настоящая… Настоящей провизией только у нас, в матушке-России, и можно разжиться!

— Сравните теперь нашего цыпленка с ихним пуле!

— Однако, и у них бывают... жирные бывают пуле!

— Еще бы не жирные! будешь жирен, как стервятиной да дохлятиной кормить будут!

— Ах, заграница! заграница!..

— А вы думаете, что они сами этого не чувствуют? не чувствуют, что ли, что, если Россия им хлеба не даст, так им мат?.. придется матушке-России опять их уму-разуму учить!..

Разговор о соусах у всех собеседников настроивает мысли на патриотический лад…[5]

 

— И хоть бы свобода была! Республика да республика, а посмотришь да поглядишь — право, у нас свободнее!

— Как же возможно! у нас — простор!

— У нас, коли ты сидишь смирно, да ничего не делаешь, так никто тебя не тронет — Христос с тобой, хоть два века смирно сиди!

— А захотел разговаривать — так не прогневайся!

— И дельно — потому, молчи! У нас — тишина! спокой! каких еще там конституциев!..[6]

 

Как мы видим, жизнь на Западе русский человек рисует карикатурно, так, чтобы своя смотрелась в выгодном свете, а потому излюбленным жанром рассказов о загранице, конечно, становятся анекдоты. Англичане в них выставлены чудаками, один из них, к примеру, бьется о заклад, что, дескать, «будет целый год питаться одним сахаром». К немцам относятся снисходительнее, однако любимой поговоркой остается: «Что русскому здорово, то немцу смерть».

 

Этими краткими россказнями и характеристиками исчерпывался весь внешний политический горизонт. О России говорили, что это государство пространное и могущественное, но идея об отечестве, как о чем-то кровном, живущем одною жизнью и дышащем одним дыханием с каждым из сынов своих, едва ли была достаточно ясна.

«Пошехонская старина»[7]

 

Для пущей наглядности Щедрин в своих философствованиях относительно «русского» типа выводит образ современного Митрофанушки, в котором мало что изменилось со времен Фонвизина. Митрофан — никудышный теоретик, «он не любит ни анализировать, ни обобщать» (в значении накапливать опыт, чтобы делать из него умозаключения и выводы).

 

Представьте себе пропойца, который встает с постели с разбитым лицом, с угнетенною винными парами головой, весь подавленный чувством тупого самоотсутствия, которое не дает ему возможности не только что-нибудь ощущать, но просто даже разобрать, где он и кто он… но так как он ничего не помнит, ничего себе не представляет, то чувствует только одно: гнетущую потребность опохмелиться. Удовлетворивши этой потребности, он снова возвращается к вчерашнему дню, но не для того, чтоб анализировать, а для того, чтоб воспроизвести его с буквальною точностью. В этой безнадежной картине заключается единственно возможное объяснение всего Митрофанова существования…

 

Для Митрофана не существует ни опыта, ни предания, ни возможности делать какие-либо умозаключения, потому что всякая настоящая минута его жизни без остатка вытесняется следующею минутою. Его наглость не есть наглость, легкомыслие не есть легкомыслие. Это сейчас родившийся, и притом совершенно порожний, человек, об которого, как о каменную скалу, разбивается принцип вменяемости.

 «Господа ташкентцы»[8]

 

Как достойный гражданин своего отечества, Митрофанушка очень любит порассуждать о «загнивающем Западе» и горячо поддерживает столь любезные ему мнения, что «Запад разлагается», «западная наука поражена бесплодием», общественные и политические формы Запада себя изжили и т. п.

 

«Сколько лет мы носим фраки, сколько крови из-за одной бороды пролито, а все толку нет!» — говорит он и принимает твердое намерение навсегда отвернуться от затей разлагающегося Запада, которые, на его взгляд, до того уже тощи, что и натешиться-то ими вдоволь нельзя.

Никто, конечно, не спорит, что политические и общественные формы, выработанные Западной Европой, далеко не совершенны. Но здесь важна не та или другая степень несовершенства, а то, что Европа не примирилась с этим несовершенством, не покончила с процессом создания и не сложила рук, в чаянии, что счастие само свалится когда-нибудь с неба. Митрофан же смотрит на это дело совершенно иначе. Заявляя о неудовлетворительности упомянутых форм и в особенности напирая на то, что у нас они (являясь в виде заношенного чужого белья) всегда претерпевали полнейшее фиаско, он в то же время завиняет и самый процесс творчества, называет его бесплодным метанием из угла в угол, анархией, бунтом. По обыкновению, больше всего достается тут Франции, которая, как известно, выдумала две вещи: ширину взглядов и канкан. Из того числа: канкан принят Митрофаном с благодарностью, а от ширины взглядов он отплевывается и доднесь со всею страстностью своей восприимчивой натуры…

«Господа ташкентцы»[9]

 

«Все наше!..»

Еще одним свойством, так сказать, широкой русской души является безусловная широта ее воззрений на прилегающие территории, охватывающая, если не сказать точнее, захватывающая все, что только приглянется.

В «Благонамеренных речах» Василий Иванович Спальников, возвращавшийся из заграничного путешествия, глядя в окно на простиравшиеся перед ним земли, ответственно заявляет: «Да уж там когда бы то ни было, хоть при царе Горохе, а все наше было. И это, и дальше все. Отцы наши тут жили, мощи наших угодников почивали». И вспоминает напутствие собственного отца: «…поедешь, говорит, за границу, не забудь Королевцу <Кенигсбергу> поклониться: наш, братец, был! И Данциг был наш — Гданском назывался, и Лейпциг — Липовец, и Дрезден — Дрозды, все наше! И Поморье все было наше!..»

Возражение его спутника Павла Матвеича Постельникова — «пущай их! у нас и своих болот девать некуда!» — звучит для спутников не слишком убедительно.

Более всего о захватнических аппетитах и в целом о российской колониальной политике Щедрин писал в романе «Господа ташкентцы». Название романа вполне недвусмысленно намекает на событие, ставшее одним из многих в завоевательной эпопее российской империи и имевшее отношение, в частности, к захвату обширных территорий Средней Азии. И хотя непосредственно об этом событии Щедрин не пишет, собственный взгляд на колониальную политику своей страны так или иначе выражает.

Речь идет о завоевании Ташкента в 1865 году. Взятию города предшествовала осада с голодомором и лишением жителей водоснабжения, за которой последовал уже непосредственно штурм.

Добавим, к слову, что государственная политика и действия российской армии совершенно не изменились за более чем 150 лет, и все, что Россия делает сейчас, соответствует уже разработанному в течение многих веков сценарию.

Прежде всего объявляется, что цель военных походов — вовсе не захват новых территорий — ну что вы! — а оборона и укрепление границ (ну, то есть мы нападаем, чтобы не напали на нас, такая вот превентивная мера).

А потому в циркуляре 1865 года министра иностранных дел А. М. Горчакова[10] характер действий российской армии обозначался как оборонительный, а «наступательные» мероприятия признавались таким образом якобы вынужденною мерою. И тут же для весомости аргументации производилась ссылка на подобную же колониальную политику других европейских стран. При этом завоевательные стремления со стороны России все же решительно отвергались, и вся кампания преподносилась как цивилизационная, исключительно имевшая цели улучшения торговых и культурных отношений. И в самом деле, разве можно было упустить такую возможность и не претендовать на город Ташкент, являвшийся главным пунктом торговли между Средней Азией и Западным Китаем и выгодно расположенный на пути от внутренних рынков империи к пограничным «провинциям»?

Надо отдать должное тому, что и в те времена имели место чуть более «прогрессивные» (относительно) взгляды, в частности позиция оренбургского генерал-губернатора Н. А. Крыжановского[11], выступавшего за независимость Ташкента, но под российским покровительством. Однако доминировавшим, как мы можем догадаться, было мнение, что город должен быть только русским и больше ничьим. В августе 1866 года был издан царский указ о присоединении Ташкента к российской империи, и его жители приняли российское подданство.

О том, что произошло после официального присоединения, нетрудно догадаться. Началось же все с того, что присланные на новые места российские чиновники занялись буквальным разграблением местного населения и присвоением казенных денег.

О великом цивилизаторском призвании России в «Господах ташкентцах» Щедрин отозвался весьма язвительно, спародировав при этом бывшего своего преподавателя статистики в Александровском лицее профессора И. А. Ивановского:

 

«Цивилизующее значение России в истории развития человечества всеми учебниками статистики поставлено на таком незыблемом основании, что самое щекотливое самолюбие должно успокоиться и сказать себе, что далее этого идти невозможно…»

Профессор вошел на кафедру и следующим образом начал свою беседу о цивилизующем значении России. «А заметили ли вы, господа, — сказал он, — что у нас в высокоторжественные дни всегда играет ясное солнце на ясном и безоблачном небе? что ежели, по временам, погода с утра и не обещает быть хорошею, то к вечеру она постепенно исправляется, и правило о предоставлении обывателям зажечь иллюминацию никогда не встречает препон в своем исполнении?» Затем он вздохнул, сосредоточился на минуту в самом себе и продолжал: «Стоя на рубеже отдаленного Запада и не менее отдаленного Востока, Россия призвана провидением…»

                                                                                                     «Господа ташкентцы»[12]

 

По верному замечанию Щедрина, в России «страсть к завоеваниям не умирала» никогда, а потому он упоминает наряду со среднеазиатскими походами и «водворение начал восточной цивилизации в северо-западных губерниях», вполне очевидно подразумевающее подавление национально-освободительного движения в Литовской и Белорусской губерниях, а также в Царстве Польском в 1863—1865 гг. Главная роль в русификаторской кампании была отведена генерал-губернатору Северо-Западного края М. Н. Муравьеву[13], получившему прозвища «вешатель», «палач» и «людоед» за жестокие методы «просветительской» деятельности. Надо отметить, что в насильственной русификации принимали участие не только армия и казенные чиновники, но и граждане-добровольцы, получавшие за это денежное вознаграждение. «Обрусителям» задешево доставались и «куски конфискованных земель». Вот как о своей «цивилизующей деятельности» вспоминает один из них:

 

Так, например, когда я цивилизовал на Западе, то не иначе входил в дом пана, как восклицая: «А ну-те вы, такие-сякие, „кши, пши, вши“, рассказывайте! думаете ли вы, что „надзея“[14] еще с вами?»

Я очень хорошо понимал, что остроумного тут нет ничего. «Надзея» — надежда, «сметанка» — сливки, «до зобачения» — до свидания, — конечно, все это слова очень обыкновенные, но — странное дело — мы, просветители, не могли выносить их. Нам казалось, ну как не бить людей, которые произносят такие слова?

                                                                                                          «Господа ташкентцы»[15]

 

И в самом деле, чего там церемониться, когда принципы, которыми руководствуешься, — «ухватил, смял, поволок» (щедринская пародия на изречение Юлия Цезаря: «пришел, увидел, победил») и «res nullius caedet primo occupanti!» (вещь ничья поступает в собственность первого, кто ее захватит[16]). Да еще при этом не забыть зычно гаркнуть «рад стараться!», «с нами Бог!»[17], «до последней капли крови!», «не щадя живота!», «не токмо за страх, но и за совесть» — формулы, как пишет Щедрин, которые бессознательно вырабатывают мозги «под влиянием внезапного прилива преданности» и мнимой праведностью которых «освободители» и «цивилизаторы» прикрывают другие два примитивных принципа — «le principe du stanovoy russe» (принцип русского станового — намек на полицейские методы русификации в Литве, Белоруссии и Царстве Польском) и «le principe du telegue russe» (принцип русской телеги — о захватнической политике в Средней Азии, лицемерно прикрывавшейся желанием приобщить «отсталые народы» к благам цивилизации).

 

Понимаешь ли ты, какую радикальную реформу мы можем сразу произвести в быте этих несчастных бродяг, ничем не рискуя, ничего даже с собою не принося… кроме телеги! кроме простой русской телеги! Aussi, je leur en donnerai… du telegue![18] Га!

                                                                                                          «Господа ташкентцы»[19]

 

О славе и величии

Это только кажется, что Щедрин слишком утрирует, говоря, что между серьезными вопросами, интересовавшими русского человека, «первое место, разумеется, принадлежало величию России».

 

Наделите самого ограниченного человека некоторым количеством фантазии, он непременно устроит себе уголок, в котором будет лелеять какую-нибудь заветную мечту. Мечты эти будут, конечно, не важные: он будет мечтать или о возможности выиграть двести тысяч, или о том, что хорошо было бы завоевать Византию, или о том, наконец, в Москве или в Киеве надлежит быть сердцу России.

                                                                              «Дневник провинциала в Петербурге»[20]

 

Мысли же самого Щедрина относительно славы и величия своего отечества выражены предельно ясно и взывают исключительно к здравому смыслу:

 

Я желал видеть мое отечество не столько славным, сколько счастливым — вот существенное содержание моих мечтаний на тему о величии России… По моему мнению, слава, поставленная в качестве главной цели, к которой должна стремиться страна, очень многим стоит слез; счастье же для всех одинаково желательно и в то же время само по себе составляет прочную и немеркнущую славу… Какой народ может с большим правом назвать себя подлинно славным, как не тот, который сознает себя подлинно счастливым? Мне скажут, быть может, что общее счастие на земле недостижимо и что вот именно для того, чтобы восполнить этот недостаток и сделать его менее заметным и горьким, и придумана, в качестве подспорья, слава.

                                                                                                           «Убежище Монрепо»[21]

 

Из этого развернутого суждения вполне можно вывести простую формулу: чем менее народ имеет возможность обрести благосостояние и свободу, живя в своем отечестве, тем более склонен компенсировать собственную незначительность возвеличиванием этого самого отечества, доходя до самых высоких степеней экзальтации в его прославлении. Только вот истинное положение, как прореху заплаткой, как ни старайся, не прикроешь.

 

Нет у нас ничего, кроме пресловутой талантливости, то есть пустого места, на котором могут произрастать и пшеница и чертополох. Но именно это-то пустое место и дорого нам. Раскольники, современные Петру, — и те лучше были, ибо говорили: мы хотим пахнуть по-своему. Мы же ничего не говорим, а просто-напросто с пустом в пусто лезем. И выходит, что мы тоже пахнем, только пахнем нежилым местом…

 

[1] Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. в 20 т. М., 1972. Т. 13. С. 333.

[2] Из письма к И. В. Павлову, издателю газеты «Московский вестник», от 23 августа 1857 г.

[3] Цит. по: Бузько Е. А. Славянофильство в оценке М. Е. Салтыкова // Культура и текст. 2015. № 4. С. 25—44.

[4] Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. в 20 т. М., 1971. Т. 11. С. 427.

[5] Там же. С. 480.

[6] Там же. С. 483.

[7] Там же. М., 1975. Т. 17. С. 334.

[8] Там же. М., 1970. Т. 10. С. 16.

[9] Там же. С. 18.

[10] Александр Михайлович Горчаков (1798—1883) — дипломат, министр иностранных дел (1856—1882), последний канцлер Российской империи (с 1867). Один из первых выпускников Царскосельского лицея (1817), почетный член Петербургской академии наук (с 1856) и Московского университета (с 1867).

[11] Николай Андреевич Крыжановский (1818—1888) — генерал от артиллерии, участник Крымской войны, обороны Севастополя и Туркестанских походов, оренбургский генерал-губернатор.

[12] Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. в 20 т. М., 1970. Т. 10. С. 41. Есть несомненное сходство приведенной цитаты с фрагментом из речи профессора И. А. Ивановского «О началах постепенного усовершенствования государства», опубликованной в Санкт-Петербурге в 1837 г.: «…цветущая внутри, сильная и уважаемая извне Россия, кажется, призвана самим Провидением быть достойною представительницею славянского имени, держать в руках своих весы мира в Европе и сообщать племенам Азии образованность европейскую».

[13] Михаил Николаевич Муравьев (1796—1866) — государственный, общественный и военный деятель эпох Николая I и Александра II. Гродненский, минский и виленский генерал-губернатор (1863—1865). Прославился решительным подавлением польских восстаний в Северо-Западном крае, прежде всего восстания 1863 г.

[14] Nadsieja (польск.) — надежда, слово, ставшее для участников освободительного восстания 1863—1864 гг. в Польше символом веры в близкую победу.

[15] Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. в 20 т. М., 1970. Т. 10. С. 62.

[16] Положение из римского частного права, зафиксированное в кодификации Юстиниана (VI в. н. э.).

[17] Напомним, что пафосный клич «с нами Бог!» завершал манифест Николая I от 14 марта 1848 г. и совершенно неприкрыто угрожал «коллективному Западу»: «Съ нами Богъ! Разумѣйте языцы <народы> и покоряйтеся: яко съ нами Богъ!»

[18] Я им дам… телегу! (фр.).

[19] Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. в 20 т. М., 1970. Т. 10. С. 57.

[20] Там же. С. 426.

[21] Там же. М., 1972. Т. 13. С. 335.