Ирина Альфредовна (Алексеевна) Бем (в замужестве — Голик, 1916-1981) — поэтесса и переводчица. Старшая дочь А. Л. Бема[1]. Родилась в Петрограде, в детстве часто бывала в Киеве — родном городе ее родителей. Мать И. Бем, Антонина Иосифовна (урожд. Омельяненко), происходила из богатой купеческой семьи, проживавшей в большой квартире в центре Киева, на Крещатике, преподавала русский язык в одной из киевских женских гимназий. Родители А. Л. Бема были немецкими подданными, мать, Мария-Юзефина (урожд. Кречмер), говорила и писала только по-немецки. Отец, Людвиг Бем, владел в Киеве небольшим обувным магазином. В январе 1920 года Альфред Бем эмигрировал через Одессу в Белград, затем переехал в Варшаву. В январе 1922 года поселился в Праге, где смог найти работу по специальности и возможность заниматься наукой в Карловом университете. В конце 1922 года из Киева в Прагу через Штеттин и Берлин прибыли Ирина, ее младшая сестра Татьяна и их мать. Через некоторое время семья поселилась в Збраславе, где к тому времени уже сформировалась русская диаспора. Соседями Бемов были семьи В. Ф. Булгакова и Н. О. Лосского. Русская колония в Збраславе состояла преимущественно из представителей науки, литературы и культуры. В 1920-е гг. по пятницам (зимой один раз в две недели) семьи колонистов собирались для чаепития в гостинице «Под каштанами», а летом во дворике при гостинице устраивали литературные чтения, доклады, домашние спектакли и разнообразные конкурсы, так называемые «Збраславские пятницы». В 1925 году Ирина поступила во французскую школу в Праге, затем во французскую гимназию, которую окончила в 1935 году (в Збраславе жена В. Ф. Булгакова давала Ирине первые уроки французского языка). 19 ноября 1935 года впервые посетила заседание литературного содружества «Скит» (первоначально «Скит поэтов»), которое возглавлял ее отец. 9 апреля 1940 года прочла на собрании «Скита» свое стихотворение «Андромаха» и была принята в члены поэтического содружества, став 36-м и последним участником в его списке. Об этом И. Бем оставила воспоминания: «В маленьком рабочем кабинете моего отца собирались человек десять-пятнадцать, закрывались двери, и, пока мать готовила ужин, за закрытыми дверями происходили для меня такие вначале таинственные и недоступные собрания „Скита“. Позже (вероятно, с 1936 г.) стали приглашать и меня, и я, как очарованная, слушала музыку стихов и приглядывалась к выступающим. Еще позже (вероятно, с 1938 г.) стала свои стихи читать и я. После такого собрания скитники приглашались к столу, за которым мать беспрестанно разливала чай и где продолжались оживленные литературные прения. Члены „Скита“ бывали нередко гостями и на „пятницах“ — приемных днях, по которым у отца собирались известные слависты, студенты-иностранцы, изучавшие в Праге русский язык, литературные гости и просто знакомые. Скитники заходили к отцу и поодиночке, почитать новые стихи, посоветоваться о них». В 1936 году И. Бем поступила на филологическое отделение философского факультета Карлова университета, училась по специальностям «классические языки и литература», «французский язык и литература». В 1937 году вместе с семьей получила гражданство Чехословакии. При Протекторате чешские вузы были закрыты, и И. Бем училась в пражском Немецком университете. После окончания Второй мировой войны получила диплом по специальности «русский язык и литература». В 1942—1943 гг. преподавала в пражской русской реальной гимназии. В 1945 году советскими спецорганами были арестованы муж Ирины Бем — Михаил Голик и муж ее сестры Татьяны — Сергей Давыдов. М. Голик через три месяца был освобожден. О судьбе отца Ирины А. Л. Бема после его ареста 16 мая 1945 года нет никакой информации. В 1946 году с мужем, дочерью и сыном И. Бем переехала в город Хрудим в Восточной Чехии по месту новой работы мужа, имевшего специальность агронома. В 1953 году преподавала русский язык в экономической школе в городе Пардубице. В 1963 году семья поселилась в городе Градец Кралове, где И. Бем преподавала русский язык и литературу в местной гимназии. Занималась поэтическими переводами с чешского (Ярослав Сейферт), французского (Шарль Бодлер) и украинского (Галина Мазуренко) на русский. Единственный поэтический сборник «Орфей» вышел в свет на правах рукописи в начале 1943 года, в том же году состоялся поэтический вечер. Об этом сборнике в одном из писем отозвалась Анна Тескова: «Стихи ваши прекрасны формою и богаты содержанием. Просты и правдивы, как перевоплощенное переживание, поэтому и жизненны, и ценны»[2].

  

Орфей

В те дни, когда божественный Орфей

Дерзнул спуститься в царство Персефоны,

Он, гласом струн и пеньем вдохновленный,

Смутил сердца безжалостных теней.

Она пришла легчайшею стопой,

С земной любовью трогательно схожа...

О, если б в оны дни мы жили тоже,

То верь, и я б спустилась за тобой!

1937—1939

 

* * *

Жить всерьез и каждой новой роли

Отдавать весь пыл, всю скорбь души,

Забывать, и как бы с первой болью

Видеть, что на смену своеволью

Своеволье горшее спешит.

Забывать и полной мерой мерить,

Ставить все на нечет или чет,

И, года считая суеверно,

Знать, что даже дней высокомерность

Ничему не сможет научить.

1937

 

* *

Каждый день приносит новые тревоги,

Каждый день горит бессмертная душа,

Все еще, волнуясь и спеша,

Ты стоишь у ночи на пороге.

Тело, как усталый раб, подъемлет бремя

И в бессилье плачет, как дитя, навзрыд;

Но душа не внемлет и горит,

Краткой жизни сокращая время...

1939

 

* * *

О, если б знать, о, если бы предвидеть,

О, если б время повернуть назад!

Душа не слышит гласа Немезиды

И, обреченная, не может знать.

Ты мудростью мудра прошедшей только,

Душа моя, и ныне знаешь ты,

Что надо было просто, как ребенку,

Сказать «нельзя» и руку отвести.

Непоправимое, какое слово...

Вот все расходятся и свечи тушат...

Мой дом готов. Но как он страшен, новый,

Когда твой светлый дом уже разрушен...

1938

 

* * *

Я брошена в жизнь Тобой

Такою незащищенной:

Неправый, неравный бой,

Заранее предрешенный.

Боец, не знаю досудь,

Во имя кого я выйду,

Во имя кого снесу

Чудовищную обиду?

Ответь, где моя броня,

От ран чтоб защитить тело?

И веры нет у меня,

Чтоб сердце победно пело...

Тяжеле полдневный жар,

Темней филистимлян лица,

И в этот раз Голиаф

По праву будет глумиться.

1935

 

* * *

Меняются люди, но вещи

Стоят на привычных местах[3].

М. Шкапская

Меняются люди, уходят

Из жизни и сердца живых...

Но вещи живут и выходят

Порой, чтоб напомнить о них.

Казалось, дочитанный свиток,

Казалось, все строки в пыли...

Но в адресной книжке забытой

Остался невырванный лист,

Где почерк упругий, кудрявый

На белой странице цветет,

И голос, и голос, как тот:

«Сойдете, свернете направо!»

И вот я опять ученица

С сухим нецелованным ртом.

Прекрасный учитель садится,

Строку отмечает ногтем.

И снова в заклятье Психея

Пускается в горестный путь,

Где ей ни догнать, ни вернуть

Допевшего песни Орфея.

1947

 

* * *

О, если б сон, о, если б сон без снов!

Забыть, забыть об этих днях и бедах...

О, если б друг, но другу не поведать,

Не передать тоски сквозь косность слов.

 

О, если б смерть, но страшны персть и прах;

О, если б тот, кто говорит, что любит,

О, если б он! Но между нами люди,

Слов непрощенных боль и будущего страх.

 

Грядущий день — лишь повесть новых бед,

И утро — лишь исход для новых пеней.

О, если б ночь и сон без пробужденья,

О, если б ночь, которой утра нет!

1939

 

* * *

Только не о том, что сейчас,

Только не о том, что сегодня,

Только не о гневе Господнем,

Что так страшно карает нас.

 

А о марте, о снеге, что тает,

О немом прорастании злаков,

О безветренном море фаяков[4],

Где играла с мячом Навзикая[5].

 

Но это ты можешь только сейчас,

Но это ты смеешь еще сегодня,

Но знай, что твой не минует час

И ты не уйдешь от гнева Господня.

 

Тоскуя, тоскуя безмерно и страшно скорбя,

Все выплакав слезы и боле утрат не считая,

Душа моя, пленница, как ты уйдешь от себя

К тем синим волнам, где видел Улисс Навзикаю?

 

* * *

Говорят, что я еще молода

И на девочку будто похожа...

Во время войны и голода

И я постарею тоже.

И будут белые пряди,

И будут морщины вдруг,

И некому будет гладить

Работой сведенных рук.

Накину на зябкие плечи,

Когда стемнеет, платок...

Но, голос мой, голос певчий,

Ужели и ты умолк?

Мне Богом даровано с слова

Снимать молчанья печать...

За этот дар я готова,

Но впрямь ли, впрямь ли готова

Земные дары отдать?

1941

 

* * *

Еще мы вместе все, друзья, друзья,

Но мы уже разлучены судьбиной:

Не может быть, чтоб жребий сей нас минул,

Но да минует, Страшный судия!

Мы говорим забытые слова,

Забыв о дне неизреченных бедствий,

И садим сад, где порастет трава,

И строим дом — чужих детей наследство.

А жизнь могла бы быть прекрасна так,

Когда пчела жужжит над сонной мятой...

Но все идут, ступая мерно в такт,

Тяжелой поступью солдаты.

И гибнет все — посевы, города,

И души гибнут — люди, люди, люди!

Года текут, как мутная вода,

И трубный глас ночами сердце будит.

Но, как отцы, теряя все опять,

Мы заключим таинственное братство,

Чтоб телу было легче умирать,

Чтоб сердцу было легче расставаться.

1943

 

* * *

Иногда, просыпаясь, забудешь совсем, что война;

Удивленные очи слепят еще сонные грезы...

Иногда, просыпаясь, вдруг кажется, эта страна

На иные суровые страны ни в чем не похожа.

 

Может быть, на стекле ледяные застыли цветы,

А другие, живые, мешают с рождественской елью

Теплый запах и краски; ребенок смеется, и ты

Предаешься на миг беспричинно, как в детстве, веселью.

 

И поешь и смеешься, грядущее снова встает,

Словно утром залитые розовым солнцем вершины.

Иногда, забывая, еще и теперь запоет

Уязвленное сердце и верит на миг, на единый.

1944

 

* * *

Не знаю, от жизни ль угрюмой,

От грозного ль клика войны

Молчит моя Муза-подруга

И даже не видит весны.

 

А в белом цвету уж черешни,

И воздух опять голубой,

И свод первозданный и вешний,

Качаясь, плывет над тобой.

 

И травы душисто упруги,

И влажно дымятся сады...

Проснись же, о Муза, подруга,

И в светлый ей лик погляди!

1944

 

Новый год

Старый год, последний год кровавый,

Небывалый, самой злой войны,

Мы сегодня с поминальной славой

Проводить и позабыть должны.

И взглянуть в лицо младому году...

Год прекрасный, что ты нам сулишь?

За труды, утраты и невзгоды

Чем усталых сердцем одаришь?

Но когда кругом кипит веселье,

Но когда кругом все петь должно,

В наших душах — горькое похмелье,

В наших душах — терпкое вино!

Та страна, что все же всех дороже

Сладостью родного языка,

Так же, как и прежде, далека:

Ни простить, ни позабыть не может...

1946

 

Посвящается моему мужу

Михаилу Антоновичу Голику[6]

* * *

Был март. Ты, наверное, знаешь, читатель,

Что в марте впервые смеется весна,

Впервые нам кажется зимнее платье

Тяжелым, и хочется волосы снять.

 

Так в марте, стуча каблуком о ступени,

Бежала красавица, девушка лет

Шестнадцати; дождик, впервые весенний,

Веселыми каплями брызгал ей вслед.

 

Она хоронилась от капель и крапин,

Она на бегу подставляла ладони,

А он то затихнет, то снова, внезапен,

Тяжелую светлую каплю уронит.

 

Так, глядя в лицо ей, в то утро я вдруг ощутила,

Что это весна, что она уже тут,

Что дождь – жизненосен,

Что неба высоки стропила,

Что месяц — и бурно сирени кусты зацветут.

1937

 

* * *

Есть мгновенья, тихие как зори,

Как небес торжественная высь;

Мнится мне, что на суровом море

В это время бури улеглись,

 

Что никто не плачет и не ропщет,

Словно все исполнены мечты,

Что слетают звезды полунощи,

Словно пчелы в спящие цветы.

 

Новая весна

Опять весна воздушными перстами

Туманит даль и золотит мосты;

Опять омыла золотом кусты,

А землю — неисполненными снами.

 

Но в этот год по-новому приемлю

Волшебницу-весну, иной ей шлю привет:

Я обрела забытых детских лет

И легкий сон, и ласковую землю.

 

Мой светел день, мне день иной не нужен:

Моя судьба, моя любовь со мной.

И солнце бескорыстнее, и глубже

Над нами небо с новою весной.

1941

 

* * *

Розовеет заря, зеленеет плетень,

И весна распускает намокшие пряди.

Вот уже громыхало сквозь ливень весь день,

Вот уже повилика ползет по ограде.

 

Босоногое счастье мое у межи,

Босоногое счастье мое не согрето.

Босоножка-весна... Но она добежит

До горячего, горького, сонного лета.

 

И когда в знойный полдень кривая сосна

Благовонными каплями брызнет сквозь поры,

Ты внезапно поймешь: миновала весна,

И с горючею нежностью сердце повторит

 

Первых ливней разлив, зелень первой листвы,

Вдоль плетня повилики побеги крутые...

Беспричинные слезы, и радость, и ты,

Опаленное сердце любовью впервые.

1940

 

Аквариум звезд

Уж которую ночь мне снится,

Только камнем я кану в сон,

Что большая серая птица

Бьется в стекла моих окон.

 

От ударов могучих крыльев

Содрогается дом до дна...

Не могу в колдовском бессилье

Отвести глаза от окна.

 

Смотрят пристально, не мигая,

Окна прямо в звездную ночь,

А за стеклами — рыбья стая

Звезд и птица, чтоб им помочь.

 

Звон стекла... Как от черепицы

Разлетается верх окна;

В брешь, пробитую грудью птицы,

Смело хлещет ночная тьма.

 

Я гляжу: без конца и края,

Точно рухнул небесный свод,

Устремилась звездная стая

Из иссякших надгорных вод.

 

И в снопах голубого света,

Распуская пушистый хвост,

Заплывает ко мне комета

В этот новый аквариум звезд!

1935

 

              Посвящается другу моей молодости

              Андрею Ник. Лосскому[7]

Высокое Мыто

Высокое Мыто — для всех небольшой городок,

Где площадь, костел, а другого приметного нету.

Высокое Мыто для сердца — такой уголок,

Где прожиты были три самые светлые лета.

 

Высокое Мыто по карте лежит в стороне

От Праги: вокруг заливные луга, огороды,

Для сердца — Высокое Мыто в волшебной стране,

Где все воскрешает ушедшие юности годы.

1951

 

Летние сумерки

Сумрак льется в окно, смолкли птицы,

Скоро первая брызнет звезда.

Тихо все... Только ветер страницей

На столе шелохнет иногда,

 

И тогда у окна занавески

Надуваются, как паруса:

В этот час обескрылили вести

И смолкают людей голоса.

 

Мы с тобою огня не рассветим,

Чтоб огнем не вспугнуть полусвет:

Мы с тобою притихли, как дети

Перед елкою на Рождестве.

 

Мы с тобой не нарушим молчанье,

Совершенное в скудости слов...

И душа — потрясенное зданье

Тишиною до самых основ.

1935

 

Расставанья

Мне снились сначала одни расставанья:

Болотистый край, камыши и песок.

И ты, уходя, очарованный странник,

Как в тягостном сне, оглянуться не мог.

 

Когда на гремящей платформе вокзала

С тобой мы прощались, друзья наяву,

То сердце не ведало, сердце не знало,

Как трудно найти разрывную траву.

 

И вот, год за годом, мне снились прощанья:

С бурлящей волной уходил пароход,

И ты исчезал, очарованный странник,

В туманную даль голубеющих вод.

 

И только однажды мне снилось свиданье

(Мне сон этот помнился долго потом)

Мы, за руки взявшись, бежали садами

Средь яблонь цветущих, омытых дождем.

 

Ужели умру и тебя не увижу?

Ужели, как милость, не будет дано

Хотя бы единое, к смерти пусть ближе,

Но все же свиданье, хотя бы одно?

 

Чтоб здесь, на земле еще, повесть разлуки

По дням и годам рассказать не спеша,

Минувшее вспомнить, и, юность порукой,

На все зазвенишь, как вторая душа!

1948

 

* * *

Моя душа — как горная трава:

Упрямая, суровая, простая…

В минувшее корнями прорастая,

Она текущим тронута едва.

 

Быть может, ты, товарищ юных дней,

Ни этих мест, ни этих лет не помнишь…

Я их храню, чем доле, тем верней,

Чем доле, тем упорней и упорней.

 

Как я любила старый сад и дом,

Ту комнату с готическим окном,

Бросавшим сноп таинственного света,

Где мы обедали, читали летом

В прохладном сумраке, в сиянье голубом.

 

Ты помнишь ли грозой омытый сад,

Где все в тени и влаге тонет?

Открыты окна, и во тьму летят

Рыдания бетховенских гармоний…

 

Ты помнишь звон кузнечиков в лесу

И сосен знойное томленье,

Велосипедов мерное гуденье,

Слепящую дороги полосу?

 

А на опушке к вечеру привал?

От сосен тени падали косые.

Как вкусен хлеб (такой уж не бывал),

Как жарки споры молодые!

 

Далекий друг, ты, может, уж не тот

И этих лет порой не вспомнишь даже?

Моя душа вся прежняя, вся та же.

В моей душе все прежнее живет.

1953

 

* * *

Благословенны пахоты и нивы,

В горячем солнце спящие снопы,

И пахаря тяжелые стопы,

И вол, бредущий поступью ленивой.

 

И хоть не мне в числе их веселиться,

Благословенны те, кому в гумно

Господь ссыпает счастье, как зерно,

Своей неравно мерящей десницей.

1939

 

Киев

Зачем не твоя, о Киев,

Стремительная весна

Навеяла мне впервые

Влюбленные бредни сна?

 

Весна... Разве весны такие

Бывают на Западе, тут?

Спит зимнею спячкой Киев,

А к утру весна: бегут,

 

Летят, спотыкаясь, кубарем

К Крещатику вниз ручьи,

На улицах снег неубранный

В тенях голубых журчит.

 

Потоки грязней, чем с фабрики,

С восторгом несут зараз

На бурых волнах кораблики

И с улиц весенних грязь.

 

Проспавшись, громкоголосые,

Под толщею снеговой,

Христосуются с колесами

Булыжники мостовой.

 

И весь этот шум, этот рокот,

Все к небу, все ввысь, как хвала,

Все к тверди, где в синих потоках

Полощутся колокола...

1935

 

Прага

Ветер рвет у ограды сиреневый куст,

Ветер треплет полотнища флагов;

Я сегодня, тоскуя, опять поднимусь

На один из холмов, что над Прагой:

 

Ширь какая, как воздух туманно лучист!

Оглянись: вот она на ладони,

В голубых испареньях весенних ночей,

Как купальщица, плещет и тонет,

 

Валом каменных глыб заливая простор,

По холмам из столетья в столетье...

Каждый свод в этом городе, каждый костел —

Дней твоих молчаливый свидетель.

 

И когда ты идешь по нему не спеша,

То ты видишь, что каждая встреча,

То ты видишь, что каждый твой день и твой шаг

На камнях этих улиц отмечен.

 

Жизнь моя, дней моих незатейливый свет,

Мир моей ученической кельи!

Разве может над вами склоненный поэт

Встрепенуться и петь, чтоб запели,

 

Чтобы, вторя ему, зашумели года,

Чтоб сомкнулись разбитые звенья,

Как сплетаются ветви на глади пруда

В новом, сказочном отображеньи?

 

Мой привет тебе, город, моя колыбель,

Ты, как юность моя, неотъемлем!

Я когда-нибудь горечь здесь прожитых дней

Подниму как сладчайшее бремя...

1937

 

Рождество

Елка зажжется двойными огнями в сочельник

И на мгновенье сквозь слезы к окну поплывет;

Звуки тускнеют, туманятся лица, и вот

Входит печаль: пусть приход ее будет священен.

 

Средь суеты, среди смеха, средь радости этой

Пусть лишь к тебе подойдет, не тревожа других:

Вот уже первый напет неразборчивый стих,

Вот уже первые робкие строфы напеты.

1940

 

* * *

Неужели все песни заглохли, умолкли,

И, как влага, иссякли слова?

Утомленные мысли кружатся без толку,

Как по пыльной дороге листва...

 

Помню, раньше луна проплывала по небу,

Словно лебедь по глади озер.

Помню, раньше ромашки шушукались: «Где бы

Попышнее раскинуть ковер?»

 

Помню, раньше хотелось бежать, чуть касаясь

Невесомой певучей земли.

И цветы расступались, и травы, ласкаясь,

Целовали ладони твои.

 

А теперь ты спешишь занавесить окошко

От докучного лунного света, цветы —

Это просто цветы. Наберешь их немножко

И тихонько вздохнешь и отгонишь мечты.

1949

 

* * *

Я всю ночь говорила стихами

И проснулась с счастливой улыбкой:

Это молодость била крылами

И коснулась рукой своей гибкой.

 

Я проснулась с счастливым напевом

Кружевных, несложившихся строчек.

С изумленьем, как Чистая Дева,

Я вникала, что голос пророчит.

 

Наяву? Или, может быть, снится?

Или молодость не умирает?

Чуть смеясь, подымаю ресницы,

Милым звукам забвенно внимаю.

1970

 

 

[1] Альфред Людвигович (Алексей Федорович) Бем (1886—1945?) — историк литературы, литературный критик, общественный деятель русского зарубежья. В эмиграции с 1919 г. в Белграде, Варшаве. С 1922 г. в Праге, где основал «Общество Достоевского», был секретарем Русского педагогического бюро, руководил литературными объединениями «Таверна поэтов» (1921—1922) и «Скит поэтов» (1922—1940). С 1922 г. преподавал русский язык и литературу в Карловом университете (до 1939) и в Русском педагогическом институте имени Я. А. Коменского. Читал лекции в Русском Свободном университете. В 1925—1938 гг. вел семинарии по изучению Достоевского в Русском народном университете.

[2] Бем И. Орфей. Стихотворения. М., 2010. С. 75. Письмо А. А. Тесковой от 15.03.1944. Анна Антоновна Тескова (Tesková Anna, 1872—1954) — чешская писательница, переводчица, общественный деятель, друг М. И. Цветаевой. Переводила на чешский язык статьи А. Л. Бема, была в дружеских отношениях с его семьей.

[3] Строки из стихотворения М. Шкапской «Вещи» (сб. «Час вечерний». Пг., 1922; сборник был подарен Ирине Бем отцом, А. Л. Бемом). Мария Михайловна Шкапская (1891—1952) — поэтесса и журналистка.

[4] Море фаяков (совр. написание феаки) — Ионическое море. В «Одиссее» феаки — мифический народ искусных мореплавателей, обитавших на острове Схерия. Корабли феаков не боялись ни бурь, ни туманов и сами находили верный путь в море. Феаки доставили на своем корабле Одиссея на о. Итаку.

[5] Навзикая (Навсикая) — дочь царя феаков Алкиноя и Ареты, героиня поэмы Гомера «Одиссея». По преданию, во сне к Навсикае явилась богиня Афина и велела идти на берег моря. Там Навсикая нашла Одиссея, потерпевшего кораблекрушение. Она надеялась, что Одиссей женится на ней, и когда узнала о желании Одиссея возвратиться на родину, то, прощаясь с ним, просила, чтобы он помнил о той, которая спасла ему жизнь.

[6] Во время войны, 7 июля 1941 г., Ирина Бем вышла замуж за инженера-агронома Михаила Антоновича Голика (1912—1971). Вскоре у них родилась дочь Мария (1943), а в начале 1945 г. — сын Алексей.

[7] Андрей Николаевич Лосский (1917—1998) — американский историк, сын философа Н. О. Лосского.