Трагическая история выдачи командованием 8-й британской армии военнослужащих двух казачьих корпусов[1] из состава Вооруженных Сил Комитета освобождения народов России (ВС КОНР), а также беженцев, находившихся при частях Походного атамана генерал-майора Тимофея Доманова, в достаточной степени изучена и описывается многими авторами более 75 лет. По данным штаба войск 3-го Украинского фронта, за период с 28 мая по 7 июня 1945 года из английской в советскую зону Австрии прибыли 42 950 «власовских» казаков, в том числе 17 генералов, 2157 офицеров, 3012 женщин, 1447 детей и подростков, 7 священников и 8 врачей. Даже если настоящие отчетные цифры неполны[2], они включают абсолютное большинство выданных казаков, а также старых и новых эмигрантов, покинувших вместе с ними оккупированные территории СССР.
В итоге австрийские топонимы Лиенц и Юденбург стали скорбными символами насильственных репатриаций, проводившихся не столько на основании ялтинских соглашений 1945 года, допускавших вариативное толкование с точки зрения их формального содержания[3], сколько в результате устных договоренностей глав государств антигитлеровской коалиции. В 2015 году на берегу реки Дравы в районе Пеггец города Лиенц на русском кладбище, где погребены сотни жертв английских экстрадиций, состоялось освящение памятной часовни Покрова Божией Матери и святого страстотерпца Цесаревича Алексия. На протяжении послевоенных десятилетий и до настоящего времени представители разных общественных организаций проводили и проводят здесь мемориальные мероприятия, включавшие заупокойные богослужения.
Гораздо реже вспоминают о выдачах западными союзниками из Виктринга титовским властям четников Югославского войска в Отечестве (ЮВО), бойцов Сербского добровольческого корпуса (СДК) и словенских домобранцев[4], зачастую отправлявшихся из британского плена прямо на смерть. Баварский город Платтлинг, расположенный примерно в 130 км северо-восточнее Мюнхена, тоже не запомнился русским как Лиенц или Юденбург, хотя 80 лет назад здесь завершилась драма власовской армии[5]. Предыстория событий такова.
В период с 9 по 11 мая 1945 года в Южной Чехии, в районе населенного пункта Каплице, примерно в 165—170 км юго-восточнее Пльзени, в американскую оккупационную зону на участке 26-й пехотной дивизии XII корпуса 3-й армии США генерала Джорджа Паттона перешли примерно 7,2 тыс. военнослужащих из разных частей и соединений Южной группы ВС КОНР.
Командовал власовцами начальник 1-й объединенной офицерской школы ВС народов России пятидесятилетний генерал-майор Михаил Меандров — сын московского священника[6], бывший русский офицер и кавалер ордена св. Анны IV ст. «За храбрость» Первой мировой войны, мобилизованный на советскую службу в качестве «военспеца» в 1918 году. В Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) он дослужился до полковника и имел хорошие аттестации. В одной из них начальством отмечалось: «По отношению к себе и подчиненным требователен, к их нуждам отзывчив и заботлив». На финском фронте в феврале — марте 1940 года Михаил Алексеевич отличился в должности заместителя начальника штаба 34-го стрелкового корпуса 7-й армии, наступавшей на Выборгском направлении, и по представлению командира корпуса комдива Константина Пядышева — тоже бывшего царского офицера, позднее погибшего в ГУЛАГе, — был награжден за боевые отличия орденом Красной Звезды.
Летом 1941 года Меандров служил в должности заместителя начальника штаба 6-й армии Юго-Западного фронта и попал в плен 6 августа при попытке вырваться из окружения под Уманью. Первую, самую тяжелую зиму 1941/42 гг., когда от голода и болезней погибли около двух миллионов советских военнопленных, полковник провел в шталаге № 325 в польском Замостье, заболел тифом и чудом выжил. Тем не менее «беспартийный большевик», как сообщали о нем начальству советские аттестации, занял резко антибольшевистскую позицию, считая необходимым вести борьбу против режима, существовавшего на родине[7]. Но возможности к тому еще не представлялись.
В 1942—1943 гг. Меандров участвовал в деятельности малоизвестного до сих пор Политического центра борьбы с большевизмом (ПЦБ) комбрига Ивана Бессонова, бывшего начальника штаба 102-й стрелковой дивизии[8], сдавшегося в плен в конце лета 1941 года. Его соратники, общей численностью до ста человек, сначала размещались в спецблоке на территории концлагеря Бухенвальд, а затем их перевели в населенный пункт Лебус под Берлином. Члены ПЦБ разработали собственную программу и планировали создание десантных групп с целью их заброски с финляндских аэродромов в глубокий советский тыл для подготовки восстаний среди заключенных сталинских лагерей. Меандров предназначался на должность руководителя так называемой Северной зоны, охватывавшей оперативный район от Сольвычегодска до Архангельска. Курировали столь необычную акцию представители разведки СД Главного управления имперской безопасности, связанные с деятельностью спецподразделения «Цеппелин». Но в мае 1943 года у его сотрудников произошел острый конфликт с Бессоновым[9], после чего немцы ликвидировали подозрительный центр, арестовав его руководителей[10]. Далее бессоновцы содержались в разных лагерях, и в одном из них, находившемся под Бреслау, Меандров познакомился с библиотекарем, младшим лейтенантом Георгием Позе, состоявшим в Национально-Трудовом Союзе (НТС) — наиболее активной организации старой русской эмиграции. Ее представители, использовавшие разные возможности, конспиративно работали среди военнопленных, беженцев, остарбайтеров и власовцев. «Нет сомнений в том, что агитация членов Союза очень быстро может создать зародыш новой национально-шовинистической оппозиции»[11], — сообщали своему руководству сотрудники органов пропаганды Вермахта, работавшие на оккупированных территориях СССР в полосе группы армий «Центр».
Зимой 1943/44 гг. Меандров вступил в НТС и подал рапорт в РОА, получив назначение в постоянный состав отдела восточной пропаганды особого назначения (Ostpropagandaabteilung zur besonderen Verwendung). Настоящая структура, занимавшаяся подготовкой пропагандистов для многочисленных русских частей и подразделений Восточных войск Вермахта, размещалась в местечке Дабендорф под Берлином. Меандров служил инспектором по пропаганде, начальником тактической подготовки, редактировал печатные бюллетени — и одновременно выполнял задания руководителей НТС во главе с донским казаком, инженером-химиком Виктором Байдалаковым по поиску единомышленников среди офицеров и курсантов[12]. По показаниям Меандрова, данным им в 1946 году в Германии на первых допросах в органах контрразведки «СМЕРШ», солидаристы стремились «внедрить идеи НТС в РОА и превратить ее в русскую, самостоятельную организацию, которая должна выступить при приближающемся ослаблении и поражении Германии как новая „третья сила“ в борьбе за свержение политического строя в СССР и создание национальной России»[13]. Осенью 1944 года Михаил Алексеевич занимался подготовкой учредительного заседания КОНР, присутствовал на торжественном заседании 14 ноября и в качестве полноправного члена Комитета подписал Пражский манифест. Затем он руководил отделом пропаганды центрального штаба ВС КОНР, а 27 февраля 1945 года получил назначение начальником 1-й объединенной офицерской школы с производством в генерал-майоры. Ее последний выпуск состоялся 12 мая в Южной Чехии уже после перехода власовцев в американскую зону. Тогда более шестисот курсантов получили чины подпоручиков. Последние из них скончались в эмиграции в США в конце 2010 — начале 2020-х гг.
Немецкие агенты, работавшие весной 1945 года при офицерской школе с целью освещения настроений ее состава, докладывали своему руководству о том, с каким уважением относились власовцы к Меандрову, называя его «настоящим борцом за русское дело», способным «внушить другим настоящую веру и придать силы». Старым эмигрантам бывший полковник РККА напоминал офицера Императорской армии. Симпатизировали ему и чины Русского Обще-Воинского Союза (РОВС)[14], находившиеся в Германии во главе с Георгиевским кавалером, Генерального штаба генерал-майором Алексеем фон Лампе[15]. Судя по частным отзывам и письмам, Михаил Алексеевич оставался верующим православным христианином, молился на богослужениях и причащался Святых Христовых Таин. «Мы глубоко уверены, что демократические правительства <…> дадут нам приют и не передадут нас советскому правительству, так как мы не преступники, а политические борцы, поднявшие знамя борьбы за национальную демократическую Россию», — заявлял командир власовцев 13 мая в своем первом приказе после перехода в американскую зону оккупации.
В послевоенной эмиграции некоторые власовцы считали, что в мае — июле 1945 года Меандрову следовало разрешить массовые побеги и распустить общевойсковую группу, предложив каждому из подчиненных скрываться самостоятельно. Но генерал упорно хотел сохранить военные кадры, еще позволявшие при определенных обстоятельствах развернуть одну-две дивизии, и искренне верил в добрые намерения западных союзников. «Свободолюбивый американский народ поймет и наше стремление к свободе», — уверенно писал Меандров, тем более что его надежды поддерживали отдельные офицеры армии США[16], исходившие если не из идеалистических, то хотя бы из прагматических соображений.
В конце мая 6,5 тыс. власовцев[17] американцы перевезли в лагерь POW[18]-115 в Ганакер под Ландау на Изаре, располагавшийся примерно в 115 км северо-восточнее Мюнхена. Генерал установил среди подчиненных строгую дисциплину с твердым распорядком дня, занятиями, поверками и другими особенностями военного лагеря. По аккуратным дорожкам маршировали не только рядовые, но и господа офицеры. На пространстве за колючей проволокой открылись кустарная мастерская, курсы шоферов, кружки иностранного языка, шахматистов, хористов, любителей джаза, проводились спортивные состязания, выступали с концертами артисты ансамбля песни и пляски, регулярно совершались богослужения. Пленных окормляли несколько священников, приезжавших из Мюнхена, в том числе будущий протопресвитер РПЦЗ Александр Киселев, долгие годы спустя так вспоминавший о Меандрове:
Я проникся к нему глубоким уважением. Среди некоторых других генералов и старших офицеров он выделялся своим моральным обликом. Аскетический и трудовой образ его жизни не мог не быть для многих идеальным примером. Сын московского протоиерея, он через всю жизнь сохранил свою православную веру. Его нередко можно было видеть молящимся в церкви, как в Мюнзингене, так и в американском плену. <…> «Мы проиграли ту войну, но не битву за освобождение», — часто говорил ген. Меандров. Эта короткая фраза передавала всю его непоколебимую веру в Россию и ее светлое будущее[19].
В считаные недели Меандров восстановил работу центрального штаба — и даже КОНР, пополнив его состав новыми членами, а также установил контакты с Байдалаковым и другими членами НТС[20]. Они настоятельно советовали разбегаться. Но Меандров, считавший для себя побег неприемлемым, запретил и другим офицерам бросать своих подчиненных. «Бежать из лагеря и бросать солдат на произвол судьбы — позорно, — заявлял генерал. — Какая судьба нас ждет, неизвестно, но ее должны разделить все». Послушались принципиального командира если не все офицеры, то большинство[21].
4 июля, по свидетельству генерал-майора Сысоя Бородина[22], Меандров заявил своим солдатам и офицерам:
- Кто мы? Мы, старая и новая эмиграция, составляем одну общую семью политических противников советского режима на родине. Как политические эмигранты, мы должны добиваться соответствующих прав убежища. Старые эмигранты этим правом пользуются, поэтому они исключены из постановления Ялтинской конференции о возвращении советских граждан в СССР. По этому постановлению, все русские, оказавшиеся после 1941 года за пределами СССР, подлежат возвращению на родину, если они не будут необходимы для американских оккупационных войск. Благодаря этой оговорке, можно всех русских, не желающих возвращаться в СССР, подвести под категорию «нужных» американцам.
- Как показать нам самих себя американцам, чтобы они признали нас за нужных? Для этого необходимо показать свою организованность, дисциплину, внутренний порядок и т. п. Затем — трудоспособность и инициативность, честность и т. д.
- Некоторые (207 человек) изъявили желание вернуться в СССР. Список их отослан. Некоторые из них передумали и желают остаться вместе с нами[23].
7 июля Михаил Алексеевич писал в частном письме одной из своих старых берлинских знакомых, Екатерине Свербеевой, которая теперь жила в Мюнхене:
Такие вкусные и редкие вещи Вы прислали. Зачем Вы оторвали от себя? Я знаю, что в Мюнхене большие затруднения с продовольствием. Мне стыдно принимать от Вас этот подарок. Я пока не голодаю. <…> Болит сердце за всех людей, котор[ые] со мной. На днях смог закупить муку, котор[ую] прибавляю к отпускаемым продуктам и дополнительно подкармливаю ослабших. Бог даст смогу сохранить их жизнь и вывести их из-за проволоки на свободу. Добились посылки части людей на полевые работы. Это уже большой шаг, первая победа. Как только разрозненные наши части, лишившись руководства перешли на американскую сторону, я встал во главе их, объединил и поставил себе целью спасти их от отправки на совет[скую] сторону. Трудная эта задача, особенно, когда люди разочарованы, потеряли веру в успех, когда они живут мыслями о своем личном спасении и каждый по своему ищут выхода. Надо их объединить, подчинить себе, внушить веру в руководство, которое в старом составе подмочило свою репутацию. Не без труда добился я своего. Все 6 тысяч сейчас в моих руках, верят мне и пойдут за мной. Только бы идти по верному пути, не сделать бы ошибки. Пока все идет благополучно, но очень медленно. Вот уже 2 месяца как все мы живем на положении людей приговоренных к смерти и в готовности ее принять, если нас будут выдавать в руки Советов. На многих это действует удручающе. Люди изнервничались, болезненно реагируют на всякие слухи, впадая то в отчаяние, то в какую-то детскую, необоснованную радость. Некоторые даже близки к нервному заболеванию. Плохое питание усугубляет положение. Я глубоко верю в успех и внушаю его остальным.
Позднее свою позицию командир общевойсковой группы сначала американцам, а затем следователям «СМЕРШ» объяснял так:
Своим побегом я добился бы только обратного. Этим поступком я показал бы, что считаю себя виновным и бегу от наказания. Представьте себе, что могло бы получиться, если бы мы все разбежались из лагерей. Специальными полицейскими мерами, рано или поздно, мы были бы возвращены в лагеря с более строгим режимом. При этом пострадали бы и те, кто сейчас на свободе и законно пользуется ею. На всех нас, русских, стали бы смотреть как на преступников.
<…>
Намерения бежать из лагеря, несмотря на полученные от В. М. Байдалакова указания, я не имел, так как считал это позорным явлением. Я считал, что раз мы по своим политическим убеждениям не желаем возвратиться на Родину, значит, нам должен быть предоставлен союзниками приют. Кроме того, я считал себя обязанным разделить свою судьбу вместе с участниками РОА, содержавшимися в лагерях, так как являлся лицом, возглавлявшим Русское Освободительное движение после исчезновения Власова.
В свою очередь, контрразведчикам «СМЕРШ», знавшим от репатриантов о существовании большого лагеря под Ландау, подобные импровизации не нравились: ныне известна как минимум одна попытка покушения на Меандрова, не имевшая успеха. Генерал настойчиво обращал внимание старших офицеров на неизменность программных положений Комитета: «Цель наша, основанная на [Пражском] манифесте КОНРа — борьба за установление национального строя в России, на демократических началах». Среди самих власовцев «игра в солдатики» не вызывала особых протестов, тем более что среди пленных оказалась большая группа белоэмигрантов общей численностью до трехсот человек, включавшая бывших чинов I армейского корпуса Русской армии, хорошо помнивших опыт Галлиполийского лагеря 1920—1921 гг. Позже генерал фон Лампе недаром писал, что Меандров пытался «создать из власовцев второе „Галлиполи“», хотя политическая обстановка и условия содержания теперь оказались совсем другими[24], чем после крымской эвакуации.
Продолжение в следующем номере
[1] В последней декаде апреля 1945 г. XV корпус генерал-лейтенанта Х. фон Паннвица и отдельный корпус генерал-майора Т. И. Доманова де-юре вошли в состав ВС КОНР (РОА) — армии генерал-лейтенанта А. А. Власова. С апреля 1943 г. все русские подразделения и части Восточных войск Вермахта в обобщенном виде формально назывались РОА, которой в действительности не существовало. Осенью 1944 г. началось создание ВС КОНР, имевших собственный центр и политическую программу (Пражский манифест 14 ноября 1944 г.), но до капитуляции Германии формирование власовской армии не завершилось.
[2] В своей зоне ответственности британские власти продолжали розыск и выдачи беглецов, включая гражданских лиц, вплоть до конца июня 1945 г.
[3] См. например: Толстой-Милославский Н. Д. Жертвы Ялты. Париж, 1988. С. 99—100.
[4] В марте — апреле 1945 г. разными участниками событий обсуждался вопрос о присоединении антикоммунистических формирований ЮВО, СДК и словенской домобраны к ВС КОНР, в связи с чем разрабатывался план концентрации всех власовских войск в районе Зальцбурга с последующим их перемещением на территорию Словении для закрепления в северной части Югославии, чтобы занять сильную позицию при ведении дальнейших переговоров с западными союзниками. Общая численность объединенной группировки могла составить до 150 тыс. человек, но для ее создания не хватило времени.
[5] Подробнее см.: Алдан А. Г. Армия обреченных. Воспоминания зам. нач. штаба РОА. Т. III. Нью-Йорк, 1969; Кузнецов Б. М. В угоду Сталину. Годы 1945—1946. Нью-Йорк, 1993; Александров К. М. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А. А. Власова 1944—1945 / Биографический справочник. М., 2009. Цикл статей о выдачах власовцев в Платтлинге см.: Русское слово (Прага). № 6—8/2020.
[6] Отец — настоятель церкви св. Харитона Исповедника, что в Огородниках (угол Большого и Малого Харитоньевского переулка в Москве), Алексий Владимирович Меандров умер в ссылке в 1924 г. В семье было 9 детей. Храм уничтожен в 1930-е гг.
[7] Интересные свидетельства участника советского внутрилагерного подполья о противостоянии защитников и противников сталинского режима среди военнопленных, в том числе с участием М. А. Меандрова, см.: Новобранец В. А. «Я предупреждал о войне Сталина». Записки военного разведчика. М., 2009. С. 276—284. Некоторые сообщения автора, работавшего над рукописью в брежневскую эпоху, вызывают сомнения, но позиция Меандрова в целом описана верно.
[8] В 1938—1939 гг. — начальник отдела боевой подготовки Главного управления пограничных и внутренних войск (ГУПВИ) НКВД СССР.
[9] По показаниям М. А. Меандрова, весной 1943 г. И. Г. Бессонов потребовал от кураторов издания германской декларации с признанием независимости Российского государства в границах 1939 г.
[10] Комбриг И. Г. Бессонов, подполковник В. В. Бродников и др. руководители ПЦБ были этапированы в концлагерь Заксенхаузен, где содержались в особом блоке. Весной 1945 г. освобождены из немецкого плена войсками армии США, репатриированы в советскую оккупационную зону, содержались в заключении и расстреляны в Москве в 1950 г.
[11] Цит. по: Шкаровский М. В. Нацистская Германия и Православная Церковь. М., 2002. С. 410.
[12] Русский начальник Дабендорфской школы РОА (1943—1944) генерал-майор Ф. И. Трухин был членом Совета НТС.
[13] № 10.2. Протокол допроса М. А. Меандрова 21 февраля 1946 г. // Генерал Власов: история предательства. Т. 2. Кн. 1. М., 2015. С. 623.
[14] В 1938—1947 гг. на территориях Третьего рейха, подконтрольных и послевоенных союзных зон оккупации — Объединение Русских Воинских Союзов (ОРВС).
[15] Член КОНР с апреля 1945 г.
[16] Одним из них был командир 26-й пехотной дивизии полковник Т. Хэндфорд.
[17] Несколько сот солдат и офицеров оставили свои части и скрылись в американской зоне. Вместе с тем в конце июня в состав группы влились военнослужащие сводного полка (примерно 1,4 тыс. человек, в том числе около 180 офицеров) генерал-майора С. К. Бородина, прибывшие из Австрии.
[18] POW (от англ. Prisoner of war) — узники войны, здесь: военнопленные.
[19] Киселев Александр, протопресвитер. Облик генерала А. А. Власова (Записки военного священника). Нью-Йорк, б. г. С. 95.
[20] По линии Союза связь c М. А. Меандровым поддерживали есаул-терец Е. И. Мамуков, бывшая машинистка КОНР Н. П. Досужева и А. Е. Ширинкина, считавшаяся невестой генерала и получившая возможность его регулярно посещать.
[21] В период с 28 мая по 17 августа из лагеря бежали 1396 человек, включая группу офицеров (среди них — полковник В. В. Поздняков, подполковник И. М. Грачев, майор Ф. М. Легостаев и др.), в итоге избежавших принудительной репатриации в советскую оккупационную зону Германии и оставшихся в послевоенной эмиграции.
[22] Бородин Сысой Капитонович (1883—1961) — Генерального штаба генерал-майор Русской армии (на 1921). В годы Второй мировой войны участвовал в формировании казачьих частей в составе Вермахта. В 1945 г. — генерал-майор ВС КОНР, командир отдельного казачьего дивизиона в составе отдельного корпуса войск КОНР, формировавшегося под командованием генерал-майора А. В. Туркула. Находился в американском плену (1945—1947). С 1948 г. — заместитель председателя и член Военного Совета Союза воинов Освободительного движения (СВОД), участвовал в деятельности воинских и общественно-политических организаций русской эмиграции (подробнее см. Александров К. М. Офицерский корпус... С. 206—210).
[23] Всего из лагеря POW-115 за время его существования добровольно репатриировались лишь 418 человек. При этом часть из них собиралась бежать с этапа по пути в советскую зону.
[24] Сутодачи были мизерными: нормы на человека колебались в пределах от 60—80 до 200—250 г хлеба (реже до 500 г), от 6—10 до 70—100 гр. гороха. Иногда комендатура лишала пленных довольствия на срок до пяти дней. Самозаготовки и закупки продовольствия у немцев то разрешались, то запрещались. В итоге в начале июля появились «доходяги», а ко второй декаде до трети обессиленных власовцев не вставали и не выходили из палаток на занятия и построения. 31 июля сутодача на человека составила 400 г хлеба и 40 г жиров. Возможно, такими специфическими мерами сотрудники американской комендатуры во главе с подполковником Бреноном подталкивали людей к репатриациям в советскую зону оккупации… или к побегам, не представлявшим особых затруднений.
