Горький и дьявол

— Избави мя от стрелы, летящея во дне; от вещи, в нощи преходящея; от сряща и беса полуденнаго...[1]

— Природу вместе создавали Даждь-Бог и грозный Чернобог[2].

На каком-то представлении горьковского «Дна»[3], уже здесь, за границей, я сидел рядом с покойным Зензиновым[4]. Зензинов был социалистом-революционером и занимал в партии генеральские посты. Эта храбрая партия, при Царе, поубивала сотни городовых, но при большевиках она явно поджала хвост и стала паинькой. Генералы имели вид отставных, без мундира и пенсии.

Я искоса присматривался к Зензинову: простоватое мужицко-ярославское лицо, по-мужицки, с хитрецой в зрачке, смотрит на сцену и явно не верит, что в ведре Василисы — кипяток, что ниточки — гнилые и что в руках Луки — Псалтирь[5].

Обыкновенно русские социалисты были невероятно чванливы: если вы не держитесь его мнений — он вас откровенно презирал и чай пить с вами не садился. Истина находилась в его боковом кармане. И что такое вы, ничтожный индивидуум, в сравнении с его просвещенностью, особенно марксистской? Большей частью дубы были сиволапые, но все вместе составляли силу, иногда внушительную. На этой недалекости и фанатизме разыгрывали свои симфонии Бетховены «центральных комитетов». Они, среди которых были и Азефы[6], гнали стада этих божьих коровок в пекло и заставляли их стрелять в городовых, всего только регулирующих уличное движение. И «создавали террор», полезный прогрессу и «поступательному движению».

Зензинов был ярославский мужик[7]. Отец его торговал в Москве чаем, и чай был неплохой, вероятно, были и деньжонки, часть которых ярославскому социалисту удалось вывезти в эмиграции, и здесь у него был даже собственный автомобиль. Шикарный социалист.

Все это был, как говорят актеры, наигрыш: мужик, по природе своей, не может быть социалистом, и я готов держать пари, что большевистская власть погибнет не от концентрационных лагерей, а от колхозов. Колхоз — это быдло, а мужику надобен индивидуальный надел, как поэту — листок бумаги, на котором он напишет свое стихотворение.

И самое главное, что все это я пишу не на тему. Мне надобен мой разговор с Зензиновым, когда после представления мы вышли на улицу. Оглянувшись и заметив, что Вишняка[8] нет, Зензинов окончательно осмелел и сказал следующее:

— Поразительная разница впечатлений. Я вспоминаю тот московский вечер, когда я впервые увидал «Дно». Тот вечер и сегодняшний… Тогда было впечатление, которое можно назвать потрясающим. Сегодня мне хочется только выпить стакан пива, потому что за завтраком ел рыбу. Теперь я ясно отдаю себе отчет, что пьеса — средняя, кое-где фальшивая.

— Может быть, дело в игре? — спросил я.

— Нет, — ответил Зензинов, — тогда было какое-то наваждение.

Я почувствовал, что ярославский мужик сказал настоящее, нужное мне слово.

Я осмелел и спросил:

— Может быть зайдем и выпьем по кружке?

Зензинов испугался.

— Нет, нет, — торопливо сказал он и, пожав мне по-социалистически руку, скользнул в подземелье: где-то мелькнула брюнетистая тень.

Блажен социалист, иже не иде на совет нечестивых[9].

***

Из мокрого парижского вечера перенесемся на блистательное тибериевское Капри[10]. Игрушка, упавшая с елки Господа Бога.

Райский вечер. Тишина. Никаких огней. Темное море, по которому однажды в своих челноках пробирался хитроумный Одиссей. А вон темнеют и камни, которые в него бросал разъяренный Полифем[11] и которые теперь называются фаральонами[12]. Да, сегодня подул ветер, который здесь называется сорок братьев[13], и слышно, как в гротах затянули свои песенки соблазнительные полногрудые нимфы. Эх, пройтись бы сейчас по бережку, но опасно: песенки магнитные, а постели в гротах глубокие: Одиссей это знал... Знаю это и я. Знает и Алексей Максимович Горький, мой хозяин и амфитрион[14].

Вдалеке на море светит рыбацкий огонек.

— Бунин когда-то сказал: «как свечечка», — вспоминает Горький, — и лучше не скажешь. Просто и ясно[15].

Мы сидим в соломенных потрескивающих креслах и пьем божественное каприйское белое вино — то самое, которое не выдерживает переезда по морю, потому что у него кружится голова[16].

Так утверждают каприйские виноделы.

***

Горький очень ценит интересное собеседничество и в этом отношении сам всегда хорошо вооружен. У него есть определенный разговорный репертуар, отлично разработанный: рассказов десять-пятнадцать. Я их все великолепно знаю, ибо живу у него в доме не первый месяц и слышу, как он разговаривает со своими визитерами. Всегда — одно и то же, вплоть до интонации. Только для Сытина[17] он дал несколько искусно сыгранных вариаций:

— Эх, хотелось бы в баньку, а потом ко всенощной: прислониться бы вот так к стеночке, в уголку, и послушать «Хвалите»[18].

Сытин таял, но за карман держался: речь шла о покупке сочинений.

***

Однажды зашла речь о запрестольных фресках Гирляндайо во флорентийской церкви Санта Мария Новелла[19]. Рассуждали о том, что все сцены Ветхого Завета написаны в костюмах, современных этому художнику.

— Вот уж никак не могу себе представить, чтобы Ветхий Завет был бы написан в костюмах, современных, скажем, нам. Авраам в сюртуке, Исаак во фраке, а Иосиф — в разлетайке?

И постепенно съехали на разговор об иконописи.

— А вы знаете? — сказал Горький, — я ведь учился этому ремеслу[20]. Но не пошло: веры не было. А это самое главное в этом деле. Большая комната. Сидят человек двадцать богомазов и пишут иконы. А я вступил как растиратель красок, ну и присматривался, конечно. Пишут Богов, Божию Матерь и Николу. Хозяин — мрачный, платит поденно и следит, чтоб не раскуривали. Скука, а песен петь нельзя. Попробовали божественное: «Кресту Твоему»[21] — не идет. Я был мальчишка бедовый. Подойдешь к одному-другому и шепнешь: «Нарисуй ему рожки!» Так меня и прозвали: «дьяволенок».

Хозяину это не нравилось, вынул он из кармана сорок копеек и сказал: «собери свое барахлишко и к вечеру очисть атмосферу». И вот вечером, когда я пришел к товарищам попрощаться, один из них вынул из стола две маленьких иконки и сказал: «вот для тебя специально написал, выбирай». На одной был написан мой ангел Алексей — Божий человек, а на другой — дьявол румяный и с рожками. «Вот выбирай, что по душе». Я выбрал дьявола, из озорства. «Ну вот я так и мыслил, — ответил богомаз, — что ты возлюбишь дьявола. Ты из дьявольской материи создан. И мамаша твоя не иначе, как путешествует на Лысую Гору». «Как же, как же, — ответил я, смеясь, — я и сам ездил с ней не один раз». «Ну, вот и молись своему образу: он тебя вывезет, но… — прибавил богомаз, — жди конца». Что-то в душе у меня екнуло, но нельзя же поддаваться панике! Что-то было в этом от «Пана Твардовского»[22], которым я зачитывался: и интересно, и жутковато.

Горький замолчал, посмотрел на морской огонек и повторил слова Бунина:

— Как свечечка.

— А где же теперь эта вещица?

— У меня, — ответил Горький, — я никогда не мог с ней расстаться. Даже в Петропавловской крепости вместе со мной был[23]. Все вещи отобрали, а его оставили. Приходите завтра ко мне, в кабинет: я вам его покажу.

***

Горький нанимал небольшую усадебку-цветничок, на которой было построено, на живую нитку, два маленьких дома. В одном он жил сам, а в другом была столовая, кухня и комната для гостей. Кабинетом ему служила большая, во весь этаж, комната, в которую посетители приглашались редко и разве только по особо важным делам. Я подолгу живал у него, но в кабинете был только два раза. Святилище.

На этот раз я был приглашен, и Марья Федоровна, работавшая на машинке у лестницы, сначала было воспрепятствовала моему восхождению, но когда узнала о приглашении — пропустила.

Большая комната; продолговатое окно с зеркальным стеклом на море. Библиотека. Витрина с редкостями, которые Горький собирает для нижегородского музея. Стол — алтарь.

Я пришел в полдень, перед завтраком. Горький работал с утра, лицо у него было утомленное, глаза помутневшие, «выдоенные». Он знал, что я пришел смотреть дьявола и показывал мне его, видимо, не с легким сердцем.

Дьявол был запрятан между книгами, но Горький четко знал его место и достал дощечку моментально. И он, и я — мы оба, неизвестно почему, испытывали какое-то непонятное волнение.

Наконец, дьявол — в моих руках и я вижу, что человек, писавший его, был человеком талантливым. Что-то было в нем от черта из «Ночи под Рождество»[24], но было что-то и другое, и это «что» трудно себе сразу уяснить. Словно в нем была ртуть и при повороте света он, казалось, то шевелился, то улыбался, то прищуривал глаз. Он с какою-то жадностью через мои глаза впитывался в мой мозг, завладевал в мозгу каким-то местом, чтобы никогда из него не уйти. Он сразу поравнялся с теми впечатлениями, которые я имел от неаполитанской цыганки Корреджио[25], от человека с перчаткой Тициана[26], от комнаты Ван Гога...[27] Российский дьявол этот пожелал вселиться в меня, и я чувствовал, что тут без святой воды не обойтись и что нужно в первую же свободную минуту сбегать в собор, хотя бы и католический.

— Нравится? — спросил Горький, неустанно следивший за моими впечатлениями.

— Чрезвычайно, — ответил я.

— Вот тебе и Россиюшка-матушка, обдери мою коровушку[28]. Хотите подарю?

И тут я почувствовал, что меня словно кипятком обдало.

— Что вы, что вы, Алексей Максимович? — залепетал я, — лишать вас такой вещи?..

Я чувствовал, что в моем голосе звучат те же ноты, которые звучали у гоголевского бурсака, когда он, в «Вие», не хотел оскоромиться[29].

— Ни за что, ни за что, — лепетал я, — да потом, признаться сказать, я его и побаиваюсь...

Горький, казалось, добрался до моих сокровенных мыслей, засмеялся и сказал:

— Да, он страшноватый, Чорт Иванович.

Горький снова запрятал его между книгами, и мы пошли завтракать. Катальдо[30], повар Горького, делал все вкусно и соблазнительно, но у меня пропал аппетит, и я часто по ошибке хватался за бутылку с бордо, которую Горький, обыкновенно, гостям не предлагал. И только разница между бордо и винами итальянскими приводила меня к действительности: день жаркий, но жарою вкусной, желанной, растворенной сорока братьями; море — как только что сотворенное, налитое свежей, ленивой плотной водой, — и чего волнуется сам себя запугивающий человек?

Но мне казалось, что это — не дом и не крыша, а мост и что сижу я — под мостом и ем не баранье жиго[31], а грязь, и что предо мной сидит старая ведьма, притворившаяся красавицей Марьей Федоровной с недобрыми, тонкими, по-жабьи поджатыми губами...

Святая вода в соборе, в мраморной раковине, была холодная, и когда я покропил ею лоб, то почувствовал, что действительно что-то святое, хотя и католическое, папское, коснулось моей души.

Но было во всем этом что-то от «Фауста», от «Пана Твардовского», от некоторых страниц «Вия».

***

Смертью заканчивается всякое жизнеописание. И всегда есть последнее слово, которое человек сказал, и последнее слово, которое человек написал. С вершины смерти, как с аэроплана, виден весь путь человека.

Я знаю, что много людей будут смеяться над моей наивностью, но я все-таки теперь скажу, что путь Горького был страшен: как Христа в пустыне, дьявол возвел его на высокую гору и показал ему все царства земные и сказал:

— Поклонись, и я все дам тебе.

И Горький поклонился.

И ему, среднему, в общем, писателю, был дан успех, которого не знали при жизни своей ни Пушкин, ни Гоголь, ни Лев Толстой, ни Достоевский. У него было все: и слава, и деньги, и женская лукавая любовь.

И все это было, как правильно сказал Зензинов, только наваждение.

И этим путем наваждения он твердой поступью шел к чаше с цикутой, которую приготовил ему опытный аптекарь Ягода[32].

Начальники чрезвычайной комиссии не любят фотографироваться, но все-таки где-то однажды я увидел портрет Ягоды. И тут вы, пожалуй, будете менее смеяться: Ягода, как две капли воды, был похож на дьявола, пророчески нарисованного талантливым богомазом.

***

— На свете, друг мой Горацио, есть многое такое, что и не снилось нашим мудрецам[33].

Снимем шапку: это сказал Шекспир.

**** 

[1] Строки из Псалма 90, приписываемого Давиду, универсальная молитва о защите от любого зла. Срящ — внезапная беда, несчастье, нападение, недуг, зараза (церковносл.).

[2] В восточнославянской мифологии Даждь-Бог — бог солнца и плодородия, Чернобог в мифологии балтийских славян — злой бог, приносящий несчастья.

[3] Одно из первоначальных названий (наряду с другим — «Без солнца») пьесы М. Горького «На дне» (1902).

[4] Владимир Михайлович Зензинов (1880—1953) — журналист, корреспондент, писатель, этнограф, член партии социалистов-революционеров. С 1919 по 1939 гг. жил в Париже, Праге, Берлине и снова в Париже. В 1940 г. переехал в Нью-Йорк.

[5] В самой пьесе никакого Псалтыря у Луки не было, на сцене он появляется с палкой в руке, с котомкой за плечами, котелком и чайником у пояса.

[6] Евно Фишелевич (Евгений Филиппович) Азеф (1869—1918) — революционер, один из руководителей партии эсеров и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. Известен как «король провокаторов». В 1899 г. вступил в союз социалистов-революционеров. В мае 1903 г. Азеф возглавил Боевую организацию партии эсеров, осуществлявшую террористические акты. Организовал первый Петербургский комитет партии эсеров. Выдал Охранному отделению весь первый состав ЦК ПСР и некоторых эсеров-боевиков. Одновременно организовал более 30 террористических актов, осуществил убийства министра внутренних дел и шефа корпуса жандармов В. К. Плеве и генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича. Часть терактов готовил втайне от Департамента полиции, о других сообщал в охранку, и они, соответственно, проваливались. Благодаря этому Азефа считали «своим» и члены партии, и полиция. Последней «операцией» Азефа был арест полицией и казнь членов боевого отряда партии социалистов-революционеров в феврале 1908 г. (на основе этих событий был написан «Рассказ о семи повешенных» Л. Андреева). После раскрытия его соратниками и приговора к смертной казни бежал в Германию.

[7] В. М. Зензинов родился в Москве, в Ярославской же губернии у семьи Зензиновых была дача: «Таких семей, как наша, было тогда, вероятно, много в России. Жили мы безбедно, имели всегда в Москве большую квартиру и ни в чем существенном себе не отказывали. В 25 верстах от Москвы, близ станции Тарасовка по Ярославской железной дороге, на арендованном у местных крестьян деревни Черкизово на 99 лет участке, отец построил красивую деревянную дачу со всеми удобствами того времени (т. е. без электричества и без газа, без водопровода и канализации)» // Зензинов В. М. Пережитое. Нью-Йорк, 1953. С. 7.

[8] Марк Вениаминович Вишняк (псевдоним Марков, 1883—1976) — юрист, публицист, член партии социалистов-революционеров с 1905 г. В эмиграции с 1919 г. во Франции, с 1940-го в США.

[9] Первая строка 1-го псалма Давида (Пс. 1:1) — «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых».

[10] Капри (итал. Capri) — остров в Тирренском море (часть Средиземного моря), входит в состав итальянской провинции Неаполь в регионе Кампания. Тиберий Юлий Цезарь Август (42 г. до н. э. — 37 г. н. э.) — второй римский император с 14 г. из династии Юлиев-Клавдиев. Последний период жизни, переехав из Рима, провел на острове Капри. На острове Капри семь лет жил также и герой этого рассказа — М. Горький. Среди гостей, посетивших его там, были И. А. Бунин, Ф. И. Шаляпин, А. С. Новиков-Прибой, Л. Н. Андреев, А. В. Луначарский, Ф. Э. Дзержинский и многие другие. Первое посещение И. Сургучевым Капри и знакомство с Горьким состоялось летом 1911 г. во время заграничного путешествия, в котором Сургучев находился с 16 (29) мая по 30 июня (13 июля) 1911 г.

[11] Полифем (др.-греч. Πολύφημος, «много упоминаемый в песнях и легендах») — в древнегреческой мифологии великан-циклоп, сын бога моря Посейдона и морской нимфы Фоосы. Разъяренный Полифем бросал огромные камни в море после того, как Одиссею и его спутникам хитростью удалось спастись из его плена.

[12] Скалы Фаральони (итал. faraglioni от греч. φάρος — маяк) — три высоких известняковых рифа возле острова Капри. Самый высокий, соединенный с островом Капри каменным перешейком, называется Фаральони ди Терра, скала с аркой — Фаральони ди Фуори, третья, самая маленькая, — Фаральони ди Меццо.

[13] Возможно, по созвучию так назван Сирокко (Scirocco) — жаркий и влажный южный ветер, приносящий песок из пустынь Северной Африки. Одна из картин художника-мариниста А. П. Боголюбова называется «Неаполь. Вид на остров Капри. Сирокко».

[14] Амфитрион — один из персонажей древнегреческой мифологии, герой из Фив, сын тиринфского царя Алкея и Астидамии, внук Персея, муж Алкмены, отец Ификла, приемный отец Геракла. Имя Амфитрион стало нарицательным благодаря комедии Плавта и позднее Мольера, обозначая радушного хозяина, который любит принимать гостей и щедро их угощает.

[15] Возможно, имеется в виду рассказ И. А. Бунина «Святые горы» (1895): «Жутко тогда было в горной норе одинокому человеку, но до рассвета мерцала его свечечка и до рассвета звучали его молитвы».

[16] И. Сургучев писал в «Константинопольском дневнике»: «Как известно, деньги, табак и каприйское белое вино плохо переносят переход по морю».

[17] Иван Дмитриевич Сытин (1851—1934) — предприниматель, книгоиздатель и просветитель, основатель первого издательства литературы массовыми тиражами «Посредник», владелец общероссийской газеты «Русское слово». В 1913 г. И. Д. Сытин посетил Горького на о. Капри для переговоров о приобретении издательских прав на произведения писателя.

[18] Песнопение «Хвалите имя Господне» (полиелей) — торжественный гимн православного богослужения (Утрени), состоящий из стихов 134—135 псалмов с припевом «Аллилуия». Часто исполняется в праздничные дни.

[19] Доменико Гирландайо (настоящее имя Доменико ди Томмазо Бигорди, итал. Domenico Ghirlandaio, Domenico di Tommaso Bigordi, 1448—1494) — один из ведущих живописцев флорентийской школы эпохи итальянского Возрождения периода кватроченто, времени правления Лоренцо Медичи Великолепного. Известен прежде всего как выдающийся портретист и автор фресковых циклов в капеллах Сассетти и Торнабуони церкви Санта-Мария-Новелла во Флоренции (1485—1490).

[20] М. Горький рано осиротел и, хотя жил в семье деда по матери, вынужден был работать с 11 лет — «мальчиком» при магазине, буфетным посудником на пароходе, пекарем, помощником в иконописной мастерской.

[21] Песнопение «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко» исполняется в православной церкви в особые дни, посвященные почитанию Животворящего Креста Господня.

[22] Пан Твардовский (пол. Pan Twardowski) — герой польских народных легенд и основанных на них литературных произведений. Пан Твардовский, живший в XVI веке, продал свою душу дьяволу. Когда по истечении условленного срока дьявол уводил Твардовского к себе, он спасся тем, что запел духовную песнь, но был осужден витать в воздухе между небом и землей до дня Страшного Суда. К сюжетам о пане Твардовском восходит баллада Адама Мицкевича «Пани Твардовская» (1821), одноименный роман И. Крашевского (1840), баллада украинского писателя П. П. Гулак-Артемовского.

[23] М. Горький был заключен в одиночную камеру № 60 Трубецкого бастиона Петропавловской крепости 12 января 1905 г. за революционные прокламации, призывавшие к свержению самодержавия в связи с расстрелом 9 января 1905 г. Находился под арестом около двух недель, после чего был освобожден из-за давления общественности и международного протеста.

[24] Правильно: «Ночь перед Рождеством» — повесть Н. В. Гоголя из цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки».

[25] Картина Корреджо «Мадонна с младенцем», также называемая «Цыганка» (15115—1516), хранится в музее Каподимонте в Неаполе.

[26] «Портрет молодого человека с перчаткой» (1520—1522) — картина Тициана, ныне хранящаяся в Лувре.

[27] Вероятно, имеется в виду знаменитая «Комната (спальня) в Арле» (1888—1889) — серия из трех картин Ван Гога.

[28] Слова из народной песни, в которой рассказывается о том, как «удала голова» купил своей жене «черного соболя» и «коровушку». Однажды жена погнала свою коровушку «на росу», ей встретился «медведь на лесу». Она «испугалася, во часты кусты бросалася», а затем обратилась к медведю:

«Ты медведюшка, мой батюшка!

Обдери мою коровушку,

Обдери мою коровушку,

Слобони мою головушку!»

[29] В повести Н. В. Гоголя «Вий» бурсак философ Хома Брут, оказавшись с двумя приятелями на хуторе, ночевал в хлеву, где его ночью посетила старуха-ведьма. Неверно поняв ее намерения, он ей ответил: «Слушай, бабуся! теперь пост; а я такой человек, что и за тысячу золотых не захочу оскоромиться».

[30] Личный повар М. Горького на Капри Катальдо Апреа.

[31] Баранье жиго (gigot d'agneau) — классическое французское блюдо, представляющее собой запеченную целиком заднюю ногу (окорок) молодого барашка.

[32] В ходе «Третьего Московского процесса» (1938) Генрих Ягода, нарком внутренних дел СССР (1934—1936), признался, что отдал приказ о физическом устранении М. Горького, используя медицинские методы (алкогольное отравление). Протоколы допросов Ягоды содержат прямые признания в организации убийства, однако эти показания были даны под давлением (материалы процесса над правотроцкистским блоком).

[33] Строки из трагедии В. Шекспира «Гамлет» в переводе М. П. Вронченко. Михаил Павлович Вронченко (1802—1855) — ученый и литератор, востоковед, поэт-переводчик, географ и военный геодезист, кадровый разведчик Российской армии. Первый переводчик «Гамлета» на русский язык.