В «Словаре языка Пушкина» нет слова «эмиграция», но тема, избранная для настоящих заметок, со значением этого слова неразрывно связана. Они посвящены настойчивому (с первой половины 1820-х до начала 1830-х гг.) желанию поэта уехать из России[1].
В письме к брату Л. С. Пушкину[2] от 13 января — 5 февраля 1824 года желание это высказано совершенно определенно и подкреплено известной латинской пословицей:
Ты знаешь, что я дважды просил Ивана Ивановича[3] о своем отпуске чрез его министров — и два раза воспоследовал всемилостивейший отказ. Осталось одно — писать прямо на его имя — такому-то, в Зимнем дворце, что против Петропавловской крепости, не то взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь. Святая Русь мне становится невтерпеж. Ubi bene ibi patria. А мне bene там, где растет трин-трава[4], братцы. Были бы деньги, а где мне их взять? что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться[5].
И дальше, в том же письме:
Душа моя, меня тошнит с досады — на что ни взгляну, все такая гадость, такая подлость, такая глупость — долго ли этому быть?[6]
Еще раньше, в письме П. А. Вяземскому[7] от 5 апреля 1823 года, Пушкин, отбывая свою ссылку в Кишиневе, просит подтвердить дошедшее до него известие об отъезде П. Я. Чаадаева за границу и сожалеет, что надежда путешествовать вместе с Чаадаевым теперь не осуществится:
Говорят, что Чедаев[8] едет за границу — давно бы так; но мне его жаль из эгоизма — любимая моя надежда была с ним путешествовать — теперь бог знает, когда свидимся (13, 61).
А еще раньше, в январе — феврале 1821 года, оказавшись в Киеве, Пушкин услышал о том, что лицейский друг Кюхля[9] находится в Европе и направляется в Париж для чтения лекций о русском языке и литературе.
Такова, как говорится, экспозиция.
Но, чтобы лучше понять настроение Пушкина в отмеченные годы, необходимо обратиться, хотя бы пунктирно, к важным для нас известным биографическим сведениям о нем.
«Проклятый город Кишинев…»[10]
Поэт был выслан из Петербурга весной 1820 года, избегнув таким образом более сурового наказания за написание и распространение оды «Вольность» и других возмутительных, с точки зрения императора Александра I, стихотворений. 6 мая Пушкин отправился в путь. По дороге ему посчастливилось встретиться с семьей героя войны 1812 года генерала Н. Н. Раевского[11], старший сын которого являлся уже его близким знакомым — вместе с ними он посетит Кавказ и Крым, прибыв наконец в Кишинев, место своего назначения, 21 сентября.
По условиям ссылки Пушкин был прикомандирован к канцелярии председателя Комитета по делам иностранных поселенцев южного края России И. Н. Инзова[12]. Генерал относился к Пушкину по-отечески, что позволяло поэту совершать многодневные поездки в Каменку[13], Киев, Одессу. Но пребывание собственно в Кишиневе он воспринимает как «азиатское заточение».
В июле 1823 года поэт прощается с Кишиневом и переезжает в Одессу на службу в канцелярию генерал-губернатора Новороссийского края М. С. Воронцова[14]. Перевод в Одессу инициировали друзья Пушкина. А. И. Тургенев[15] в письме П. А. Вяземскому от 15 июня 1823 года отмечает следующие преимущества для Пушкина в связи с переездом: «меценат (Воронцов. — В. Е.), климат, море и исторические воспоминания»[16].
«Итак, я жил тогда в Одессе…»[17]
Чем явилась для Пушкина Одесса, можно судить по строфам из «Путешествия Онегина», посвященным этому необыкновенному городу-порту: близость к Европе, итальянский язык на улицах, многонациональный состав обитателей:
Я жил тогда в Одессе пыльной...
Там долго ясны небеса,
Там хлопотливо торг обильный
Свои подъемлет паруса;
Там все Европой дышит, веет,
Все блещет Югом и пестреет
Разнообразностью живой.
Язык Италии златой
Звучит по улице веселой,
Где ходит гордый славянин,
Француз, испанец, армянин,
И грек, и молдаван тяжелый,
И сын египетской земли,
Корсар в отставке, Морали.
То же восторженное впечатление об Одессе — в письме брату от 25 августа 1823 года:
Я оставил мою Молдавию и явился в Европу — ресторация и италианская опера напомнили мне старину и ей-богу обновили мне душу <…> все еще не могу привыкнуть к европейскому образу жизни… (13, 67).
В качестве вечерних культурных развлечений поэт вспоминает одесский оперный театр:
Но уж темнеет вечер синий,
Пора нам в Оперу скорей:
Там упоительный Россини[18],
Европы баловень — Орфей
<…>
Финал гремит; пустеет зала;
Шумя, торопится разъезд;
Толпа на площадь побежала
При блеске фонарей и звезд,
Сыны Авзонии счастливой
Слегка поют мотив игривый,
Его невольно затвердив,
А мы ревем речитатив.
Но поздно. Тихо спит Одесса;
И бездыханна и тепла
Немая ночь. Луна взошла,
Прозрачно-легкая завеса
Объемлет небо. Все молчит;
Лишь море Черное шумит...
Но уже к концу 1823 года в связи с первыми проявлениями высокомерия Воронцова радужное восприятие Одессы омрачается ощущением всесилия власти, с которым поэт так же не мог примириться ни в Петербурге, ни в Кишиневе. Эта перемена настроения дает о себе знать в письме к А. И. Тургеневу от 1 декабря 1823 года:
Я обнимаю вас из прозаической Одессы, не благодаря ни за что[19], но ценя в полной мере и ваше воспоминание и дружеское попечение, которому обязан я переменою своей судьбы. Надобно подобно мне провести 3 года в душном азиатском заточении[20], чтоб почувствовать цену и не вольного европейского воздуха (выделено мною. — В. Е.) (13, 78).
Признание такого рода, вызвано, конечно, желанием вырваться на волю, о чем свидетельствует черновой стихотворный набросок «Презрев и голос укоризны…», который датируется маем — первой половиной июня 1824 года, мы еще коснемся его чуть позже. Но для бегства из Одессы у Пушкина не было ни средств, ни окончательной решимости…
Так жил Пушкин в Одессе. «Меценат» Воронцов оказался совсем не тем человеком, каким представляли себе его Тургенев и Вяземский в упомянутой нами переписке. Пушкин раздражал именитого сановника независимостью поведения, кроме того, «начальник» все сильнее ревновал свою жену к Пушкину, сказалась тут, по-видимому, и обоюдная внутренняя неприязнь. Воронцов, поставив себе целью удалить Пушкина из Одессы, посылал в столицу доносы, компрометирующие поэта в политическом смысле, и в конце концов добился своего. Решающим обстоятельством послужила перлюстрация полицией пушкинского письма от апреля — первой половины мая 1824 года одному из друзей[21] с откровенно атеистическими признаниями.
Поэт был оставлен от службы и отправлен в новую ссылку — в имение матери Н. О. Пушкиной, село Михайловское Псковской губернии, куда он и выехал 1 августа 1824 года. Это наказание было уже значительно серьезней ссылки на юг.
«Изгнанья темный уголок»[22]
Михайловская ссылка явилась серьезным жизненным испытанием для поэта. Узнав о ней, Вяземский в письме Тургеневу от 13 августа 1824 года восклицал:
…что есть ссылка в деревне на Руси? Должно точно быть богатырем духовным, чтобы устоять против этой пытки. Страшусь за Пушкина![23]
Эта ситуация многократно описана в литературе: 25-летний поэт оказался бессрочно заточенным в деревенской глуши — вне столичной культурной жизни, без книг; в постоянном общении с крепостной, служившей ему няней в детском возрасте; под надзором родного отца[24], с энтузиазмом воспринявшего эту роль[25], предписанную властями.
Счастливым исключением в этих безрадостных обстоятельствах стало соседство с П. А. Осиповой[26], хозяйкой имения Тригорское, расположенного рядом, и с ее многочисленным семейством. Пушкин сделался их постоянным посетителем, завсегдатаем милой провинциальной компании, основу которой составляли дочери Осиповой.
Но ссылка оставалась ссылкой, именно здесь и возникает снова мысль о побеге. Постепенно она приобретает реальные очертания, свидетельством чему служит список необходимых вещей, составленный Пушкиным 3—5 ноября 1824 года:
Бумаги, перьев, облаток, чернил, чернильницу, de voyage [дорожный] Чемодан, Библии 2, Шекспир, Вина bordeau Soterne Camhagne, Сыр лимбургский, Курильницу, Lampe de voyag [дорожную лампу], Allumettes [спички], Табак, Глиняную трубку с черешневым чубуком, Chemises [рубашки], formеs [сапожные колодки], bague [кольцо], Medaillon simple [простой медальон], montre [часы][27].
Список, вероятно, был дан брату, находившемуся тогда в Михайловском, при его отъезде в Петербург.
Побег предполагался теперь не в Константинополь (см. письмо к брату в начале настоящей статьи), а в Европу, через Дерпт[28].
Чуть позже, в декабре 1824 года (не позже 20 декабря), в еще одном письме к брату Пушкин торопит его приезд, чтобы обговорить детали побега (выбор места, способы пересылки денег и корреспонденции), в связи с чем упоминается Чаадаев, находившийся в это время в Швейцарии:
Мне дьявольски не нравятся петербургские толки о моем побеге. Зачем мне бежать? здесь так хорошо![29] Когда ты будешь у меня, то станем трактовать о банкире, о переписке, о месте пребывания Чедаева (13, 130—131).
Но Лев Сергеевич так и не приехал: родители воспрепятствовали его поездке к старшему брату, который, по их мнению, мог отрицательно влиять на него. В письме от конца февраля 1825 года поэт сетует:
Жалею о строгих мерах, принятых в твоем отношении (13, 146).
Позднее А. Н. Вульф[30], также упоминаемый в переписке Пушкина с братом и посвященный в замысел побега, скептически вспоминал всю эту историю, предполагая, что дальше слов дело бы не продвинулось. Но мы ведь и ведем здесь речь именно о намерениях поэта покинуть Россию.
Следы этих намерений сохранились в неоконченном стихотворении, датируемом 25—31 октября 1824 года:
Презрев и голос укоризны,
И зовы сладостных надежд,
Иду в чужбине прах отчизны
С дорожных отряхнуть одежд.
Умолкни, сердца шепот сонный,
Привычки давной слабый глас,
Прости, предел неблагосклонный,
Где свет узрел я в первый раз!..
Тут следует напомнить, что черновой набросок этого стихотворения написан еще в Одессе (см. выше), что является подтверждением неизменного в те годы желания поэта бежать в чужие края.
«Вы, может быть, не знаете, что у меня аневризм»
Когда замысел побега по тем или иным причинам был окончательно отставлен, у поэта возникает идея покинуть Россию другим способом: пожаловавшись на здоровье, для поправки которого требуется поездка в Европу.
Еще в пору пребывания в Лицее у него обнаружилось варикозное расширение вен на ногах, особенно на правой. Впоследствии при затрудненных жизненных обстоятельствах это физическое отклонение от нормы начинало пугать Пушкина: как все простые смертные, он был склонен к самовнушению, а как поэт — еще и к преувеличениям. Так, во время пребывания в Одессе, получив предписание Воронцова о командировании в местности, пораженные саранчой, низводившее ссыльного поэта до уровня обычного служащего, он в письме от 22 апреля 1824 года к А. И. Казначееву[31] жаловался на нездоровье:
Еще одно слово: Вы, может быть, не знаете, что у меня аневризм. Вот уж 8 лет, как я ношу с собою смерть. Могу представить свидетельство которого угодно доктора. Ужели нельзя оставить меня в покое на остаток жизни, которая, верно, не продлится (13, 93—94).
В следующий раз аневризма напоминает о себе уже во время Михайловской ссылки, бессрочность которой угнетает поэта. В двадцатых числах апреля 1825 года в черновом письме к Александру I сформулирована просьба отпустить его за границу для лечения застарелой болезни:
Мое здоровье было сильно расстроено в ранней юности, и до сего времени я не имел возможности лечиться. Аневризм, которым я страдаю около десяти лет, также требовал бы немедленной операции. Легко убедиться в истине моих слов. Меня укоряли, государь, в том, что я когда-то рассчитывал на великодушие вашего характера, признаюсь, что лишь к нему одному ныне прибегаю. Я умоляю Ваше величество разрешить мне поехать куда-нибудь в Европу, где я не был бы лишен всякой помощи (Франц.) (13, 228).
Прошение Пушкин послал В. А. Жуковскому[32], но пушкинский текст не получил одобрения. Вместо этого, по совету Жуковского и Н. М. Карамзина[33], такое же по содержанию прошение составила мать поэта Н. О. Пушкина[34] и 6 мая 1825 года отправила царю. Она просила разрешить старшему ее сыну «поехать в Ригу или какой-нибудь другой город для лечения 10-летней аневризмы ноги»[35].
Ко времени ожидания ответа на прошение матери[36] относится стихотворение, обращенное к хозяйке Тригорского П. А. Осиповой — можно сказать, прощальное стихотворение, пронизанное ощущением скорого отъезда за границу, датированное самим автором 25 июня 1825 года:
Быть может, уж недолго мне
В изгнанье мирном оставаться,
Вздыхать о милой старине
И сельской музе в тишине
Душой беспечной предаваться.
Но и в дали, в краю чужом
Я буду мыслию всегдашней
Бродить Тригорского кругом,
В лугах, у речки, над холмом,
В саду под сенью лип домашней.
Когда померкнет ясный день,
Одна из глубины могильной
Так иногда в родную сень
Летит тоскующая тень
На милых бросить взор умильный.
Но надежде не суждено было сбыться и на этот раз: 26 июня матерью поэта получено официальное сообщение о том, что сыну разрешено приехать в Псков для излечения болезни, «без надобности ехать в Ригу»[37]. 28 июня Пушкин решил писать новое прошение царю, но вновь от своего имени.
А ответом на высочайшее разрешение царя лечиться в Пскове явились сарказм и ирония Пушкина в письме Жуковскому от начала июля 1825 года:
Неожиданная милость Его Величества тронула меня несказанно, тем более что здешний губернатор предлагал уже мне иметь жительство во Пскове, но я строго придерживался повелению высшего начальства. Я справлялся о псковских операторах; мне указали там на некоторого Всеволожского, очень искусного по ветеринарной части и известного в ученом свете по своей книге об лечении лошадей.
Несмотря на все это, я решился остаться в Михайловском, тем не менее чувствуя отеческую снисходительность Его Величества.
Боюсь, чтоб медленность мою пользоваться монаршей милостию не почли за небрежение или возмутительное упрямство — но можно ли в человеческом сердце предполагать такую адскую неблагодарность. Дело в том, что, 10 лет не думав о своем аневризме, не вижу причины вдруг об нем расхлопотаться. Я все жду от человеколюбивого сердца императора, авось-либо позволит он мне со временем искать стороны мне по сердцу и лекаря по доверчивости собственного рассудка, а не по приказанию высшего начальства (выделено мною. — В. Е.) (13, 186—187).
Жуковский, обеспокоенный смертельной, по его представлению, опасностью для жизни поэта, по получении этого письма, не приняв во внимание нежелание Пушкина ехать для лечения в Псков, связался со своим другом, известным хирургом И. Ф. Мойером[38], чтобы попросить последнего приехать в Псков для операции пушкинской аневризмы. И известил об этом Пушкина.
Зная, что аневризма, на самом деле, не представляет никакой угрозы для его жизни, Пушкин 29 июля 1825 года пишет Мойеру, умоляя его не приезжать:
Сейчас получено мною известие, что В. А. Жуковский писал вам о моем аневризме и просил вас приехать во Псков для совершения операции; нет сомнения, что вы согласитесь; но умоляю Вас, ради бога не приезжайте и не беспокойтесь обо мне. Операция, требуемая аневризмом, слишком маловажна, чтоб отвлечь человека знаменитого от его занятий и местопребывания. Благодеяние ваше было бы мучительно для моей совести (13, 195).
Между тем Пушкин составляет новое прошение Александру I о разрешении выехать из Михайловского для лечения. Черновой текст датируется 28 июня — 22 сентября 1825 года[39]:
Здоровье мое было сильно подорвано в мои молодые годы; аневризм сердца требует немедленной операции или продолжительного лечения. Жизнь в Пскове, городе, который мне назначен, не может принести мне никакой помощи. Я умоляю Ваше Величество разрешить мне пребывание в одной из наших столиц или же назначить мне какую-нибудь местность в Европе, где я мог бы позаботиться о своем здоровье. (Франц.) (13, 228).
Письмо осталось в черновом виде.
Император Александр I скончался 19 ноября 1825 года в Таганроге.
Итак, побег не удался, попытка выехать за границу для лечения аневризмы осталась безрезультатной, а безрадостная ссылка продолжилась, угнетая душу бессрочностью. Оставалась еще надежда на милость нового императора Николая I, который разрешит, быть может, отъезд из России. В письме от 27 мая 1826 года Пушкин завидует Вяземскому и укоряет его в нежелании воспользоваться возможностью уехать в Европу:
Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, англ. журналы или парижские театры и <…> — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство (13, 280).
И в это же время (через полгода после подавления восстания декабристов и прихода к власти нового императора), удостоверившись в отсутствии своего имени в заключительном документе следствия по делу декабристов, Пушкин обдумывает письмо-прошение Николаю I, в котором вновь ссылается на нездоровье. Прошение датируется 11 мая — первой половиной июня 1826 года:
Здоровье мое, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чем и представляю свидетельство медиков: осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи (13, 283—284).
19 июля 1826 года для документального обоснования своей просьбы Пушкин посетил Псков, где в медицинском заключении псковской врачебной управы подтверждалось «повсеместное расширение кровевозратных вен, особенно на правой голени». Медицинское заключение приобщили к рапорту псковского гражданского губернатора Б. А. Адеркаса[40] на имя генерал-губернатора Псковской губернии Ф. О. Паулуччи[41].
30 июля 1826 года Паулуччи направил письмо министру иностранных дел Нессельроде вместе с прошением Пушкина, высказав мнение «не позволять Пушкину выезда за границу»[42].
28 августа Николай I, находившийся в Москве в связи с коронационными торжествами, дал указание вызвать к нему Пушкина. 8 сентября состоялась историческая аудиенция Пушкина у императора в Чудовом монастыре Кремля, результатом которой стало возвращение поэта из ссылки в Москву, тем самым вопрос о выезде за границу для лечения отпал.
Не в Париж, так на Кавказ
Вопрос о выезде за границу для лечения отпал, но желание выехать осталось. После опубликования 14 марта 1828 года манифеста Николая I о войне с Турцией Пушкин обращается к А. Х. Бенкендорфу[43] с просьбой зачислить его в действующую армию, но Бенкендорф письмом от 20 апреля 1828 года извещает его об отказе:
Его Императорское Величество <…> не может Вас определить в армии, поелику все места в оной заняты и ежедневно случаются отказы на просьбы желающих определиться в оной; но что он не забудет Вас и воспользуется первым случаем, чтобы употребить отличные Ваши дарования в пользу отечества (14, 11).
Получив отказ, поэт на следующий же день, 21 апреля, обращается к Бенкендорфу с новой просьбой:
Так как следующие 6 или 7 месяцев остаюсь я, вероятно, в бездействии, то желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, впоследствии мне уже не удастся. Если Ваше превосходительство соизволите мне испросить от Государя сие драгоценное дозволение, то Вы мне сделаете новое, истинное благодеяние (14, 11).
И на эту просьбу он получает отказ. Но не успокаивается и весной следующего года на свой страх и риск отправляется на Кавказ, чтобы принять участие в войне с Турцией. На сей раз попытка вырваться за пределы России связана с неудачным сватовством Пушкина к Наталье Гончаровой: на предложение руки и сердца мать будущей невесты дала неопределенный ответ.
Выехав из Москвы в ночь с 1 на 2 мая 1829 года, поэт вскоре начинает писать путевые записки, которые со временем будут объединены в произведение, известное нам под названием «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года».
Решившись на эту поездку, которую он предпринял «в качестве не то солдата, не то путешественника»[44], Пушкин надеялся хотя бы таким образом вырваться за пределы «любезного отечества», но и это ему не удалось. В главе второй «Путешествия…» находим такое признание по этому поводу:
Вот и Арпачай, сказал мне казак. Арпачай! Наша граница! <…> Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России (8, 463).
Пушкин вернулся в Москву 20 сентября 1829 года, а 14 октября получил письмо Бенкендорфа с требованием назвать причины, по которым он отправился на Кавказ, не известив об этом.
Разрыв во времени между возвращением Пушкина и последовавшим письменным выговором от Бенкендорфа объясняется условиями времени (потребовались дни, чтобы известие о возвращении Пушкина в Москву достигло Петербурга), а также медлительностью почтовых пересылок.
Пушкину пришлось извиняться и оправдываться.
Однако желание выехать из России куда угодно, хоть в Китай, не оставляет его — 7 января 1830 года он обращается к царю с новой просьбой:
Покамест я еще не женат[45] и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию. В случае же, если оно не будет мне разрешено, я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством[46] (13, 56).
Разумеется, и эта просьба осталась неудовлетворенной, о чем Бенкендорф сообщил ему письмом от 17 января 1830 года.
Женитьба занимает мысли Пушкина в продолжение года, и 18 февраля 1831 года совершилось венчание поэта с Н. Н. Гончаровой.
Перефразируя известное замечание Анны Ахматовой по поводу окончания «Евгения Онегина», можно подвести такой итог нашей теме: стремление покинуть «любезное отечество» окончилось тем, что Пушкин женился. Попыток выехать за пределы России больше не было.
****
[1] В некотором роде статья является полемичной по отношению к известной работе М. А. Цявловского «Тоска по чужбине у Пушкина» («Голос минувшего», 1916, № 1. С. 35—60), о чем можно судить уже по названиям двух статей.
[2] Лев Сергеевич Пушкин (1805—1852) — младший брат Пушкина, его постоянный корреспондент и душеприказчик.
[3] Имеется в виду император Александр I. Год назад письмом от 13 января 1823 г. Пушкин обращался к К. В. Нессельроде (1780—1862), Управляющему Коллегией иностранных дел, в которой продолжал числиться, с просьбой об отпуске (вызовом в Петербург), но не получил разрешения.
[4] Из агитационной декабристской песни К. Рылеева — А. Бестужева «Ах, где те острова…».
[5] Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 17 тт. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—1959. Т. 13. С. 85—86. В дальнейшем все ссылки на это и здание даются в тексте: арабскими цифрами том и страница, через запятую.
[6] Не правда ли, товарищи по эмиграции, как это совпадает с нашими собственными предотъездными ощущениями!
[7] Петр Андреевич Вяземский (1982—1878) — поэт, литературный критик, младший брат Е. А. Карамзиной, друг Пушкина и его постоянный корреспондент.
[8] Петр Яковлевич Чаадаев (1794—1856) неожиданно подал в отставку в декабре 1820 г., хотя ему прочили должность флигель-адъютанта при императоре Александре I, а затем, не находя себя в новых жизненных обстоятельствах, летом 1823 г. отправился за границу — см. о нем в статье «Пушкин и Чаадаев» // Прага, Русское слово, №№ 6, 7—8/2024.
[9] Вильгельм Карлович Кюхельбекер (1797—1846) — ближайший друг Пушкина лицейских лет, поэт, литературный критик, декабрист, сосланный в Сибирь за участие в восстании 14 декабря 1825 г.
[10] Из чернового письма Пушкина Ф. Ф. Вигелю от 22 октября — 1 ноября 1823 г.
[11] Николай Николаевич Раевский (1771—1829) — генерал от кавалерии, герой войны 1812 г.
[12] Иван Никитич Инзов (1768—1845) — участник войны 1812 г., генерал-лейтенант, наместник Бессарабской области и председатель Комитета по делам иностранных поселенцев южного края России; по неподтвержденным слухам, сын Павла I.
[13] Поселение под Киевом, место расположения имения полковника В. Л. Давыдова (двоюродного брата поэта-партизана Дениса Давыдова), которое посещали герои войны 1812 г., а также члены Южного общества декабристов.
[14] Михаил Семенович Воронцов (1782—1856) — генерал-губернатор Новороссийского края и Бессарабии, участник войны 1812 г.
[15] Александр Иванович Тургенев (1784—1745) — брат Николая (декабриста) и Андрея (литератора) Тургеневых, общественный деятель и историк, камергер, с середины 1830-х гг. жил за границей; друг родителей Пушкина и самого Пушкина; по его совету Пушкина в 1811 г. определили в Царскосельский лицей.
[16] Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1988. С. 78.
[17] «Отрывки из путешествия Онегина» (6, 205)
[18] Россини для Пушкина — один из любимейших композиторов. В письме к А. А. Дельвигу, находившемуся в Петербурге, от 16 ноября 1823 г. содержался вопрос-признание: «Правда ли, что едет к вам Россини и италианская опера? — боже мой! это представители рая небесного» (13, 74).
[19] Имеется в виду инициатива Тургенева по переводу Пушкина в Одессу (см. выше).
[20] Время, проведенное в Кишиневе.
[21] Имя адресата окончательно не выяснено: П. А. Вяземский или В. К. Кюхельбекер.
[22] Из стихотворения «К Языкову» (1824).
[23] Остафьевский архив князей Вяземских, М., 1994. Т. III. С. 73—74.
[24] Сергей Львович Пушкин (1770—1848) — отец Пушкина, статский советник, входил в литературное окружение Н. М. Карамзина.
[25] Семейный скандал, разразившийся в результате, чуть не привел к катастрофическим для поэта последствиям.
[26] Прасковья Александровна Осипова (1781—1859) — в первом браке Вульф, хозяйка Тригорского, мать Алексея, Анны и Евпраксии Вульф, Марии и Екатерины Осиповых, мачеха Александры Осиповой; близкий друг Пушкина, неизменно принимала деятельное участие в его судьбе.
[27] Пушкин А. С. Собр. соч. в 12 тт., М., 2010, Т. 3, С. 331. В скобках даются переводы слов с французского.
[28] В Дерптском университете учились в это время А. Н. Вульф и Н. М. Языков.
[29] Рассчитано на перлюстрацию письма.
[30] Алексей Николаевич Вульф (1805—1881) — сын П. А. Осиповой от первого брака, воспитанник Дерптского университета, близкий приятель Пушкина.
[31] Александр Иванович Казначеев (1788—1880) — правитель канцелярии графа Воронцова.
[32] Василий Андреевич Жуковский (1783—1852) — поэт, предшественник Пушкина, его старший друг и постоянный корреспондент, неизменный защитник перед императорами Александром I и Николаем I.
[33] Николай Михайлович Карамзин (1766—1826) — писатель и историк, автор «Истории государства Российского», безусловный общественный авторитет в первой четверти XIX века.
[34] Надежда Осиповна Пушкина (урожд. Ганнибал, 1771—1836) — внучка Абрама Ганнибала, приемного и крестного сына Петра I.
[35] Летопись жизни и творчества Александра Пушкина. В 4-х тт., М., 1999, Т. 2. С. 50.
[36] Прошение идет по инстанциям.
[37] Летопись жизни и творчества Александра Пушкина. В 4-х тт., Т. 2. С. 64.
[38] Иван Филиппович Мойер (1786—1858) — хирург, профессор Дерптского университета.
[39] Летопись жизни и творчества Александра Пушкина. В 4-х тт., Т. 2. С. 65.
[40] Борис Антонович Адеркас (1775—1831) — псковский гражданский губернатор, осуществлял надзор за поэтом во время его Михайловской ссылки.
[41] Филипп Осипович Паулуччи (1779—1849) — генерал от инфантерии, псковский генерал-губернатор.
[42] Летопись жизни и творчества Александра Пушкина. В 4-х тт., Т. 2. С. 161.
[43] Александр Христофорович Бенкендорф (1781/1783—1844) — участник войны 1812 г., начальник III отделения Е. И. В. канцелярии, шеф жандармов, а после возвращения Пушкина из ссылки — посредник в отношениях поэта с царем.
[44] Из пушкинского объяснительного письма Бенкендорфу от 10 ноября 1829 г.
[45] Дело шло к помолвке с Н. Н. Гончаровой, которая совершилась 6 мая 1830 г.
[46] Поэт находился в дружеских отношениях с главой русской духовной миссии при посольстве в Пекине, известным ученым-китаеведом Н. Я. Бичуриным (1777—1853).
