Вас. И. Немирович-Данченко был очень плодовитым писателем, едва не побившим мировой рекорд по количеству написанных им томов (их число превышало 200) и избиравшим в своем творчестве самые разнообразные темы. Довольно внушительная серия рассказов была создана на материале захватнических войн на Кавказе и написана в полном соответствии с имперской традицией романтизации и героизации действий российской армии и «подвига» русского солдата. Тем не менее пусть, возможно, и на подсознательном уровне, свободолюбивые народы в рассказах были представлены так, что вдумчивый читатель имел возможность поразмыслить над тем, так ли уж безупречны милитаристские цели «великой державы». О кавказских борцах за национальную свободу говорилось не только с уважением и симпатией, но утверждалось также, что у них была безусловная своя «правота» и вполне объяснимая «вера» в правое дело.

Атака

― Ну, теперь помоги Боже!.. ― повторяли солдаты кругом.

Зловещее молчание воцарилось по ту сторону. Боевые юмористы, задиравшие наших, вернулись к своим. Луны уже не было. Она зашла за горы, и из-за Шайтан-Дага ее серебряное сияние венцом раскидывалось еще, мало-помалу опускаясь и замирая. Ярче горели звезды. Все точно притаилось кругом. Млечный Путь выступал во всем великолепии ― с мириадами вселенных ― дивным творением художника, создавшего их...

Брызгалова невольно охватило чувство восторженного обожания. И он про себя уже молился: «Ты, создавший все это, Ты, зажегший светильники ночи. Ты, невидимо присутствующий везде, дай нам сегодня силу и победу! Ибо мы служим Тебе, Единому, Вечному, Милосердому и Всемогущему»...

Во мраке кругом краснели только фитили в руках у фейерверкеров, тускло отражаясь на желтой меди орудий. Слышался шорох солдат на стенах, изредка в потемках едва-едва поблескивал штык.

― Кнаус! Ракету! ― тихо проговорил Брызгалов.

― Есть! ― ответил тот также тихо.

Туман припал тонкою пеленой к земле. Он только кусты ее прикрывал, и когда огненная змея, шипя, взвилась в высоту, отовсюду выделились уже недалеко от крепостных стен молчаливые массы врагов. Довольно было нескольких мгновений, чтобы Брызгалов оценил силу готовившегося удара. Впереди сидели наибы[1] и мюриды[2] на конях. Позади, как море, раскидывалась масса пеших лезгин. Чего они медлят? Где Хатхуа?

― Вторую... Погодите, впрочем... Ребята, если вы увидите всадников у рва, осадите мне их! С Богом, вторую!

Опять новая огненная змея взвилась вверх. У края рва действительно оказалось несколько конных и между ними князь Хатхуа, объезжавший, по-видимому, выбрать место, где удобнее перекинуться через препятствие. Как ни быстро погасла ракета, но этого было достаточно. Несколько ружей выбросило огненные снопы во мрак перед собою, и двое всадников свернулось в ров со своих седел. «Хорошо, если бы Хатхуа был между ними!» ― подумал комендант, но кабардинец тотчас же крикнул ему из-за рва ― чисто по-русски:

― Спасибо за урок, комендант! Сочтемся после.

Хатхуа нарочно остановился неподвижно. Во мраке его фигура чуть-чуть выделялась над конем.

И опять тишина. Темный силуэт кабардинского князя пропал во мраке.

― Ваше высокородие! ― тихо наклонился Левченко.

― Ну?

― Царапаются по стене.

Действительно, слышался там какой-то шорох.

― Как царапаются?

― А те самые, которые, значит, прихилимшись сидели. Дозвольте попужать...

― Ну, попробуй!

Левченко, привыкший на охоте видеть в полумраке как днем, лег на парапет и высунул голову, потом тихонько выдвинул ружье, нацелился. Громадный лезгин, как ящерица припавший к стене, пользуясь ее трещинами и скважинами, полз наверх. Нужно было видеть его цепкость, чтобы поверить ей. Левченко засмеялся.

― Эй, не слишком ли высоко залетела ворона в наши хоромы...

Сверкнул выстрел, слабый крик, и лезгин, как тяжелый мешок, рухнул на землю.

Левченко подождал.

― Верно! Теперь готов...

Он еще посмотрел в другие стороны.

― Давай ружье! ― приказал товарищу.

Тот подал ему заряженное, и вторая «серая ящерица» рухнула вниз.

― Чисто, ваше высокоблагородие...

― Спасибо. Должно быть, ак-булахцы.

― Некому больше.

Ак-булахцы действительно между лезгинами были настоящими горными ящерицами. Аулы их мостились на таких недоступных высотах, что, глядя снизу, нельзя понять, как добраться туда без крыльев. Ак-булахцу таких крыльев не нужно было ― он наденет на руку род перчатки с железными когтями, снимет обувь, чтобы она не мешала цепким пальцам ноги, и быстро взберется на отвесную стену. Лезгинская пословица говорит, что «ак-булахцу брось в бездну хлеб, он его там из горла у шайтана выхватит».

Брызгалов, глядя вперед, соображал, что таких ак-булахцев у Хатхуа не один десяток. Верно, он их пустит вперед, чтобы они влезли на стены. Сам начнет атаку отсюда, а их пошлет на левую башню или в другое место.

Он приказал Незамай-Козлу взять Левченко, которого ни один ак-булахец не мог бы надуть, и отправиться на свою позицию. Сам же озабоченно посматривал на кучку мюридов, еще распевавших священные песни. Он знал, что лучше и безопаснее иметь дело с несколькими тысячами байгушей[3], как бы они стойки ни были, чем с сотней мюридов, окружавших наиба. Мюрид умирает, убивая, и никогда не бежит с поля битвы, если даже и может спастись. С ними мало храбрости ― нужна хитрость. Один мюрид, засевший за камень или в ауле в сакле, стоит целого гарнизона. Он отлично выбирает пункты. Часто, бывало, мюрид поставит несколько ружей на сошки, направив их в каждый проулочек, уголок, изворот тропинки, откуда могут подойти наши. Чтобы взять такого отчаянного горного волка, надо решиться на большие потери и броситься на него целой колонной. Особенно, если мюрид не чеченец, а лезгин.

Лезгины талантливы и стойки. Они мастера укрепляться. Завалы их всегда так рассчитаны, что, с какой стороны ни подойди к ним, они встретят вас перекрестным огнем. Противу артиллерии они роют канавы с покатыми навесами, засыпанными землей, где они в полной безопасности от ядер и гранат. Крытые сводами подземные канавы их идут в несколько ярусов. Чеченец нарубит деревья и спрячется за ними. Лезгин пересыплет их землей и каменьями и создаст истинную твердыню. Чеченец дерзок, но под огнем нервен; лезгин спокоен, хладнокровен. Чеченец-наездник ― налетел, изрубил и исчез. Лезгин встречает открытым боем на крепкой позиции, усилив ее еще завалами, башнями, подземными канавами...

Брызгалов был убежден, что и теперь уже вся долина реки Самур[4] перерыта ими. Явись к нам подкрепление, лезгины станут отступать, защищая каждую пядь земли и не отдадут ее иначе как с боя; и теперь, решив открытую атаку, они разобьются лбами о стены крепости, но не отойдут.

Брызгалову было тягостно лишь ожидание. Что-то старое, знакомое, напоминавшее ему юность вскипало в груди. Хотелось самому, как некогда, помериться, но он тотчас же забирал себя в руки и, когда «потомок тевтонских рыцарей», как он сам себя рекомендовал, белобрысый прапорщик Кнаус, разгоревшись, предложил ему какую-то отчаянную выходку, Брызгалов немедля осадил молодого немца.

― Никто здесь не сомневается в вашей храбрости. Но помните, что помимо храбрости офицеру нужно хладнокровие. Гораздо больше приносит пользы тот, кто ждет команды, чем рискующий на каждом шагу собою, чтобы показать личное молодечество. Этим, Кнаус, вы здесь никого не удивите. Да, впрочем, не беспокойтесь, ― улыбнулся он. ― Судя по тому, что лезгины всей массой идут сюда с мюридами впереди, а чеченцам они предоставили другие позиции, вас ожидают еще приятные моменты встретить их грудь грудью...

― Да что же они не начинают!

Только в это мгновение Брызгалов понял, чего они медлят.

Гул прошел по долине... Все эти массы воинственных горных кланов восторженно приветствовали кого-то. Очевидно, они все ждали именно этого «кого-то» и потому так неистово встретили его своим приветом. Гул рос и приближался. В центре его неслись какие-то огни. «Это, очевидно, факелы в руках у конвойных всадников, у свиты», ― соображал Брызгалов. Точно лавина катилась с высоты. Вот уже оглушительный вихрь этот близко-близко. По команде Брызгалова взвилась ракета ― и недалеко он увидел группу конных горцев. Впереди ― старый мюрид с зеленым знаменем, за ним четверо с факелами. Дым их длинными языками назад откинулся. За ними вихрем неслось несколько таких же и между ними один, весь в красном, в высокой обернутой зеленым чалме-папахе. Как ни был тускл свет факелов, Брызгалов отличил эти цвета и, всмотревшись в красного всадника, вздрогнул, но тотчас оправился, не давая дурному впечатлению распространиться на солдат, обернулся к ним и весело крикнул:

― Поздравляю вас, ребята! Вам предстоит сегодня слава отразить от нашей родной крепости самого Шамиля[5].

«Ура!..» ― точно земля вздрогнула от грозного крика солдат, засевших на стенах. «Ура!» ― загремело по всем ее сторонам... Этот вызов спокойной, в самое себя веровавшей силы несся прямо в лица врагам.

― Орудие... Пли!

Вихрем картечи смыло кучку всадников, приблизившихся ко рву.

Один из них, именно красный ― был виден. Он остался на месте, глядя на стены, ров, башни, на гласисы[6] и парапеты и оценивая их опытным глазом. Во мраке размеры его коня и его самого казались еще более преувеличенными, хотя Шамиль был очень высок ростом. Около оставался один Хатхуа, и Шамиль что-то объяснял своему наибу, указывая на башни. Потом он сдвинул папаху на затылок и медленно отъехал назад.

«Сам Шамиль... И никого нельзя послать в Дербент... Сам Шамиль!»

Брызгалова сразу охватило спокойствие. Теперь он уже знал опасность ― и ничего тайного перед ним не было, мужественная душа его только окрепла от этого.

Он только зорко следил за этим красным уже, сливавшимся с окружающим его мраком пятном. Факелы там были погашены.

Чу! ― резкий, повелительный голос. Точно орел бросил с высоты свой хищный крик ― и вся эта железная масса всадников ринулась вперед сослепу, ничего не видя перед собою и ничего не соображая... За нею двинулись пешие дружины, осыпая выстрелами крепость. Какой-то хаос родился вдруг из зловещей и мертвой тишины. Бешено неслись всадники, хрипло повторяя свое: «Алла-Алла!» ― неслись прямо на смерть, ждавшую их в глубине крепостного рва, ― и вся передняя часть грозной лавиной со стихийным шумом рухнула туда. Вслед за нею посыпались другие, но некогда было защитникам крепости слушать этот гром воплей, криков, стонов, ржания лошадей, проклятий и выстрелов...

Вот уже по засыпанному еще живыми людьми рву перекидываются пешие лезгины, чеченцы скачут вдоль стен крепости, оценивая, куда поставить лестницы... Наводнение достигло этой плотины и бьется теперь под нею, бьется бешеными волнами, словно нащупывающими, где эти плотины послабее, где они могут скорее поддаться, рухнуть и открыть дорогу ревущей стихии... Всадников уже массы, но ни одного выстрела не сделала крепость. Вот и пешие дружины переходят сюда. Разом ахнули медные жерла орудий, несколько снопов огня разорвало тьму, но лезгины не дрогнули. Сотни их упали, другие сотни двигались стеной им на смену, а за этими сотнями позади двигались еще тысячи.

― Пальба на выбор! ― скомандовал Брызгалов.

Солдаты точно ждали этого. Каждый уже наметил жертву. В треске и грохоте залпов и отдельных выстрелов тонули крики и стоны раненых. Казалось, земля до самых таинственных недр своих расседалась, скалы раскалывались, и вздрагивали горы в этом невообразимом неистовстве боя. А пешие дружины врага спокойно все шли да шли новыми грядами грозных валов на смену павшим, шли со спокойною преданностью судьбе, с верою в свою правоту...

― Молодцы! ― невольно вырвалось у наших солдат.

― Даром выстрелов не тратить! Порох дорог! Помнить это!.. ― слышится бодрый голос Брызгалова.

Теперь уже внизу волнуется сплошное море лезгин. Гвалт оттуда.

Вот уже лестницы подставлены к стенам и крутым гласисам. Их много. В некоторых местах ― они одна к одной сплошь. Орудия уже не прерывают кровожадного рева. Клубы дыма стоят кругом, вся крепость закурилась ими, точно это залитый водою костер, обволакивающийся паром и чадом. В дыму глухие крики. То и дело в нем мелькают новые лица.

― Штыками бодрей встречай! ― грозовой уже носится голос Брызгалова.

Какая-то голова в папахе показалась у самого Кнауса. Тот рубанул шашкой, и, раскинув руки, лезгин летит с лестницы вниз.

Но вдруг перед ним несколько голов. Он рубанул одну, но тут грудь с грудью, неведомо как, оказывается громадный лезгин в бараньей шкуре и хрипло кричит что-то офицеру. Кнаус и не замечает, что у того в руке кинжал, да и незачем, потому что штык ближайшего солдата глубоко проникает в грудь горца, и его обессиленная рука с кинжалом падает, не нанеся рокового удара.

Бой вверху идет у орудия. Неведомо как туда прорвались лезгины и бешено наседают на отбивающуюся орудийную прислугу. Брызгалов ― там уже, несколько десятков солдат за ним ― и башня опять чиста, а снизу лезут новые и новые сотни отчаянных головорезов...

Блеск взметывающихся вверх лезвий, как скрещивающиеся молнии, лязг железа о железо, стоны раненых, глухие проклятия, ободряющие слова команды, стук от падающих вниз врагов, треск лестниц, ломающихся под тяжестью их... Теперь все перемешалось. В общем мареве боя схватываются грудь с грудью, лицом к лицу встречаются враги вперемешку. Кое-где сплошной массой стоят они, и нет места руке размахнуться, потому что тесно, точно всех вместе давит какой-то громадный пресс. Пистолетные выстрелы в упор. У многих из наших солдат оказались лезгинские кинжалы. Тесно, штыком не размахнуться, и они работают неприятельским оружием. Брызгалов везде. Чудом он не ранен. Точно сквозь туман он видит, как Кнаус схватился с громадным оборванцем. Брызгалов, не замечая, что перед ним враги, хочет прорваться на помощь к молодому прапорщику, но тот и сам отбивается и самодовольно шепчет:

― У нас в Дерпте тоже учили драться, и весьма даже превосходно!

Степан Федорович видит, что наступает решительный момент. Вон, вдали ― под светом звезд, при трепетном блеске перебегающих выстрелов ― сам Шамиль уже ведет атаку. Пора! Вовремя Брызгалов вспомнил о фугасах. Еще минута, и страшный треск их, такой треск, что враг, оглушенный, останавливается, не опустив удара на намеченные жертвы, такой треск, будто земля, вздрогнув, крикнула всем своим громадным телом. Снопы пламени, тысячи камней взметнулись в высоту. И, точно обезумевшая лавина, атака в слепом страхе двигается назад; со стонами и воплями бегут от страшных стен лезгины, бегут, сметая перед собою новые и свежие дружины. Вслед им ― со стен сбрасывают наши оставшихся еще храбрецов; перебегающий огонь выстрелов, и вдруг разом отмыкаются ворота крепости, из них выскакивает и выносится прямо в живую массу врага бравая полусотня казаков с пиками наперевес. Не давая ему опомниться, она кругом летит по полю, смывает прочь несколько кланов, попавшихся ей на пути, с гиком стремится на Шамиля, ― и, не выдержав ее натиска, тот сам уходит прочь к горам. А казаки уже далеко в стороне, все так же веером раскинутые, сбрасывают все, что перед ними смеет еще стоять в ожидании рокового удара. Так же быстро, как вынеслась туда, сотня вернулась назад, замкнулись за нею крепостные ворота, и смелое, свободное, счастливое «ура» торжествующих защитников крепости летит на страх врагу в осиянную звездную бездну неба, где на востоке уже бледнеет тьма и резче обрисовывается причудливая кайма гор.

― Спасибо, ребята, благодарю вас, товарищи! Кнаус, дайте вам пожать руку!

И всюду навстречу Брызгалову ― «рады стараться» и «ура» сливаются вместе в один радостный, веселый крик... Пока еще некому считать потери. Об убитых и раненых забыли. В угаре победы не до них, когда каждая жилка трепещет от сознания великого счастья, когда грудь ходуном ходит, и воскресное сознание торжества одуряющим туманом окутывает голову. Не до них теперь, когда шапки подымаются, и во внезапно наступившей тишине, подняв крест вверх, священник, ни на минуту не оставлявший боевых позиций, бодро и смело начинает.

― Тебя, Бога, хвалим!.. ― стройно пристают к нему солдаты.

Выше и выше подымается святая песнь, и когда дело дошло до «Не постыдимся вовеки»[7], кажется, что самые камни, из которых сложены эти стены, поют славу Господу, дарующему победу живым и воскресение в жизнь вечную павшим.

Лезгины были уже отбиты отовсюду. Сегодня все держали себя героями. Незамай-Козел действительно был запорожец, сечевик в душе. Он горел боевым воодушевлением и у себя работал штыком, как простой солдат. Когда врага уже не было, он с сожалением следил за его отступлением. «Эх, жаль!» ― вырвалось у него. «Чего жаль?» ― спросил его Роговой. «Как же ― ушли. Еще бы трошки порубиться!..»

Возбуждение боя не улеглось. Усталости пока не чувствовал никто. Все громко, преувеличенно громко говорили, смеялись. Радостное чувство сознания, что «я вот уцелел» прокрадывалось в самые великодушные сердца вместе с мыслью, что «я ведь ничего не сделал для того, чтобы уцелеть, напротив, рубился молодцом и смею в глаза смотреть каждому и смотреть прямо!..»

Только теперь Брызгалов вспомнил о раненых. Но ему еще хотелось раз обойти всю крепость. Солдаты весело встречали его. «Самого Шамиля ― разнесли, ребята!» «Не ко времю он нос показал!» ― послышалось из рядов. «Сунься еще ― и еще накладем». «Если Бог поможет!» ― закончил другой голос. А позади священник в это самое время запел: «Иного бо разве Тебе защитника не имамы!» ― и вдруг вся эта счастливая, радостная масса, точно повинуясь какому-то внезапно в каждой душе раздавшемуся, неотразимому голосу, склонила колена перед золотым крестом пастыря, высоко поднятым над ними...

Вниз Брызгалову страшно было идти.

Он так сжился с каждым из этих солдат. Пока его дочь росла в Петербурге, для него не было людей ближе этих. Каждого он знал, как знают дорогих людей. Знал с его слабостями и достоинствами, с его прошлым и с тем, что ему дорого в прошлом. При всех своих маленьких огорчениях к нему шли его солдаты за советом и помощью, в полном убеждении, что отец-командир, такой строгий и суровый в строю и на службе, не откажет ни в чем возможном. Случится ли что-нибудь дома, далеко, за несколько тысяч верст позади, в глухих, по безлюдьям и бездорожьям затерянных деревушках, и Брызгалов выслушает, и в резком голосе начальника ― каждому послышится что-то ласковое, участливое. Поэтому Брызгалов знал, что на своих он может надеяться, как на каменную гору, и теперь ему страшно и тяжело было этих своих видеть внизу, в лужах крови, умирающими или уже отошедшими туда, «идеже несть печали и воздыхания», оставив внизу только продырявленные тела.

В воздухе еще кружились свинцовые шмели. Гулкий топот отступающих за Самур воинственных лезгинских дружин слышался все слабее и слабее. Впереди, под чинарою, горели фонари и дымился красный язык пламени, выхватывая из мрака фигуру наклонившегося к кому-то доктора и рядом с ним белый силуэт, при виде которого сердце Степана Федоровича дрогнуло...

― Нина! Ты что... Я тебе сказал...

― Не сердитесь на дочь! ― поднял свое измученное лицо доктор. ― Не знаю, что бы я делал без ее золотых рук и ангельского сердца!

― Я, нет... Я ничего... ― смешался Брызгалов и, когда Нина окончив бинтовать раненую ногу лежавшему на земле солдату, поднялась, отбрасывая назад волосы, отец ее порывисто обнял.

Она на мгновение припала к его груди, но тотчас же с усилием оторвалась и перешла к следующему раненому.

Брызгалов, сдвинув брови, смотрит внимательно им в лица... И на него снизу бледные, посиневшие, искривленные страшною мукою, глядят эти «жертвы вечерние» сегодняшней победы. Бескровные губы силятся что-то сказать. Некоторые даже хотят приподняться и падают опять.

― Лежите, лежите, голубчики! ― приказывает им комендант.

― Степанов, и тебя тронуло? А каким молодцом отбивался, на моих глазах! ― Троих лезгин за стену сбросил...

― Тронуло, ― тихо отвечает тот.

― Куда?

Доктор смотрит многозначительно, и Брызгалов понимает без слов: «тяжело, безнадежно». Он тотчас же овладевает собою, и лицо его принимает веселое выражение.

― Выпользуем, навесим тебе крест и ступай вольным казаком на все четыре стороны!..

Но больного обмануть трудно.

― Точно что крест, ваше вскородие! Только деревянный!.. А уйду действительно далеко... Долго жить вам прикажу.

Уходящий из мира оставляет последний завет свой тем, кого уж ему не суждено видеть ни здесь, ни там. «Прощайте, будьте счастливы!.. Счастливы, только меня уж не будет между вами... Вам свет солнца, лазурь неба, тихая ласка ветерка в знойный день, дыхание моря, лепет волн, вам и ночь спокойная, и день радостный, вам ― слово и песня, и смех, и слезы, а мне ― один мрак, один мрак могилы, какое-то неведомое, великое ничто... Долго жить!.. Живите, радуйтесь, только без меня, я даже не улыбнусь вам из моего близкого „далека“»...

Так и понял это Брызгалов. Он перекрестил солдата и остановился, видя, что тот еще его хочет спросить о чем-то.

― Тебе тяжело говорить?..

― Напоследок, Степан Федорович... дозвольте узнать... отбили мы их?..

― Отбили, отбили...

― Совсем отбили?..

― Да... Теперь долго не сунутся... ― Брызгалов чувствовал, что эта ложь зачтется ему там выше всякой правды...

― Слава Богу!.. ― радостное сияние, точно отсвет заходящего солнца, отразилось на лице раненого. ― Слава Богу! С победой... ― и затем он вдруг нашел в себе силу подняться на локтях и счастливым взглядом охватить всех, кто был кругом... ― Братцы... Самого Шамиля... С победой... Ура!..

И не кончил, упал навзничь, грудь приподнялась неестественно, у самого рта заклокотало что-то, и, когда его надорванный крик слабыми голосами подхватили другие раненые, Степанова уже не было на свете, только широко открытые глаза его смотрели на Брызгалова, словно удивляясь, что это с ним, со Степановым, отчего он не может поднять голову от земли, шевельнуть рукой и продолжать этот радостный крик. Брызгалов закрыл ему глаза и пошел дальше...

А вон из-под шинелей ногами вперед торчат убитые... Странен вид их. Ничего под серым сукном не видно, кроме этих пар подошв.

― Сколько убитых и умерших от ран?

― Восьмеро, ― тихо отвечает доктор.

― Слава Богу! ― я большего боялся. Ну, а раненых? ― спросил он, немного погодя.

― Пятнадцать человек уже в лазарете, десять еще осталось здесь.

Брызгалов понурился и пошел к себе...

― Свести солдат вниз! Оставить часовых в удвоенном составе. Выслать секреты и собак... Да пусть казаки охватят крепость разъездом...

И он упал в кресло. Усталь взяла свое, он заснул.

Через час кончилась перевязка. Нина еще пришла в лазарет узнать, все ли есть там, оказалось, что доктор предусмотрел все. Она горячо пожала ему руку и пошла к себе. Бодрая и мужественная, девушка держалась на ногах только до своей комнаты. У себя ее оставили силы. Она хотела дойти до постели, но вдруг ноги ее подкосились, голова закружилась, сердце замерло, какой-то туман и мрак окутал все, и она рухнула на мягкий шушинский ковер[8], устилавший спальню...

Тише и тише жужжали свинцовые шмели, дальше уходил гул отступавших горных кланов…

[1] Наиб (араб. заместитель, наместник) — в средневековых мусульманских государствах заместитель или помощник начальника или духовного лица, старшина. Во времена Шамиля — уполномоченный, осуществлявший военно-административную власть на определенной территории.

[2] Мюрид (араб. последователь, ученик‎) — в суфизме ученик, находящийся на первой (низшей) ступени посвящения и духовного самосовершенствования. В более широком употреблении термин может обозначать рядового мусульманина.

[3] Байгуш ― бедняк, обнищавший кочевник.

[4] Самур ― вторая по величине река на территории современного Южного Дагестана.

[5] Шамиль ― (1797—1871) — предводитель национально-освободительного сопротивления на Кавказе, имам (с 1834) Северо-Кавказского имамата — объединенного государства кавказских горцев. Национальный герой народов Северного Кавказа.

[6] Гласис (фр. glacis — скат, откос) ― пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости, возводимая для маскировки и защиты крепости.

[7] В синодальном переводе: «На Тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек; по правде Твоей избавь меня» (Пс. 30:2).

[8] Шуша ― город в Азербайджане в предгорьях Карабахского хребта. Со второй половины XVIII в. славился изготовлением знаменитых карабахских ковров.