В подавляющем большинстве случаев весьма почтенные собеседники, чья солидность вкупе с известностью как будто не вызывают сомнений, рассказывают не о фактической стороне минувших событий с учетом сложного контекста и причинно-следственных связей, а о собственных стереотипах в их восприятии, зачастую сложившихся случайно под влиянием поверхностного знакомства с проблемой. Но при отсутствии систематических знаний о предмете рассуждений здравое понимание его смысла вовсе отсутствует, в то время как вежливые ведущие вместе с внимательными слушателями вводятся в заблуждение ложными нарративами. Их постоянное умножение производит впечатление непрерывного состязания.

Один уважаемый спикер из эфира в эфир рассуждает о том, что репрессии в современной России принимают размеры сталинских, очевидно, не представляя себе масштабов последних[1]. Он же убеждает слушателей в том, что с фултонской речи бывшего британского премьера сэра Уинстона Черчилля, произнесенной им 5 марта 1946 года, началась Третья мировая война[2]. Другой с ледяным спокойствием дилетанта сообщает о том, что бо́льшую часть репрессированных граждан в 1937—1938 гг. составляли сами чекисты[3], намекая на возможный рецидив. Третий объясняет внешнюю политику члена Политбюро и секретаря ЦК ВКП(б) Иосифа Сталина в 1939—1941 гг. его мифическими страхами перед германским рейхсканцлером Адольфом Гитлером[4]. Четвертый всерьез утверждает, что Советским Союзом «управляло КГБ»[5]. Пятый рисует фантастическую картину падения самодержавия в феврале — марте 1917 года, якобы бесславно рухнувшего в результате совместных усилий большевиков, социалистов, либералов и монархистов[6]. Наконец, шестой живо рассказывает аудитории об объективных результатах русской революции, в результате которой миллионы крестьян перестали страдать от пагубного малоземелья, присущего царской России.

Последний тезис весьма популярен до сих пор.

Миф о малоземелье

Представления о том, что главная причина сельской бедности накануне революции заключалась в нехватке земли у крестьян, оказались весьма устойчивыми. Подобные заблуждения искренне разделялись не только самими хлеборобами, по замечанию Ивана Ильина, искони считавшими «более доходным напор не на природу, а на имущество соседа», но и многими интеллигентами. На протяжении долгих десятилетий пореформенная Россия испытывала демографический перегрев — в первую очередь за счет высокой деревенской рождаемости, которую почему-то некоторые публицисты считают доказательством социально-экономического благополучия империи Гольштейн-Готторп-Романовых[7]. В 1858—1900 гг. общая численность ее населения выросла с 74 млн до 135 млн человек (+ 82 % за период), а к зиме 1917-го увеличилась до 177,8 млн (+ 32 % за период). Более трети подданных Николая II представляли ухарски-разбитные молодые люди в возрастах 15—39 лет: в массе своей здоровые, энергичные, с поверхностным воцерковлением и узким кругозором, малообразованные или вовсе необразованные. Прямым следствием высокой рождаемости в деревне становилось постепенное дробление и сокращение наделов, когда выросшие дети отделялись от родителей с целью ведения самостоятельного хозяйства.

Русские народники со второй половины XIX века видели выход в том, чтобы после «освободительной» революции превратить социалистическую Россию в одну огромную передельную общину с более или менее одинаковыми земельными участками у всех домохозяйств, находившимися в их свободном пользовании, но без права собственности. Подобная модель казалась образцовым решением аграрного вопроса, касавшимся жизни более трех четвертей населения. Напротив, лидер большевистского крыла Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) Владимир Ленин рассматривал землепашцев лишь как таран, должный в силу собственного неустройства разнести ненавистную ему сословную монархию. «Мы сначала поддерживаем до конца, всеми мерами, до конфискации [собственности] крестьянина вообще против помещика, а потом (и даже не потом, а в то же самое время) мы поддерживаем пролетариат против крестьянина вообще», — писал Владимир Ильич в 1905 году на фоне аграрных беспорядков, происходивших во время Первой русской революции.

Вместе с тем наблюдательные экономисты, например Петр Маслов, придерживавшийся марксистских взглядов, но оппонировавший Ленину и народникам, обращали внимание современников на то, что бедность русской деревни и низкая производительность труда в действительности не связывались с малоземельем. В начале ХХ века в Великобритании земельные наделы площадью менее 8,06 га имели 55,3 % всех крестьянских хозяйств, во Франции (менее 4,9 га) — 71,4 % всех хозяйств, в Германии (менее 4,9 га) — 76,5 %, в России (менее 5,4 га) — лишь 10,6 %. Но в то же время в Великобритании с десятины (1,09 га) чистый сбор пшеницы составлял более двух тонн (124 пуда), в Германии — более 1,2 тонн (77 пудов), во Франции — более 1,1 тонны (70,5 пудов), в России — менее 0,5 тонн (28,2 пуда)[8]. В итоге в царской России чистый сбор пшеницы с десятины оказывался на 77,2 % меньше, чем в Великобритании, на 63,3 % меньше, чем в Германии и на 60 % меньше, чем во Франции.

Таким образом, коренная проблема заключалась не в климате и не в размерах крестьянских наделов, а в качестве их обработки, принципах труда и состоянии домохозяйств. Пресловутое малоземелье нельзя считать объяснением низкой урожайности, служившей главной причиной деревенской бедности. Орловский агроном Иван Скворцов, выросший в деревне на рубеже веков, здраво рассуждал об этом так: «Большинство же крестьян имело вполне достаточное количество земли, но в условиях того времени не могло создать интенсивного и рационального крестьянского хозяйства». При этом «товарность крестьянского хозяйства была чрезвычайно низкой. И это потому прежде всего, что крестьянство было не землеустроено и было недостаточно подготовлено к своему ремеслу, оно было малограмотно». Следовательно, оптимальный выход из ситуации не мог заключаться в примитивном увеличении площади личных наделов пользования в крестьянской общине за счет земельных конфискаций и отчуждений у других групп российского населения — особенно на фоне постоянного сокращения помещичьего землевладения. «Даже если бы все свободные нетрудовые пахотные земли в Европейской России поровну распределили среди всех селян, то не удалось бы разрешить земельный голод и удовлетворить в земле всех нуждающихся», — писал петербургский историк-аграрник Иван Климин.

Мрачное пророчество

22 ноября 2026 года исполнится 120 лет со дня подписания Высочайшего указа «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования». Пункт первый гласил: «Каждый домохозяин, владеющий надельной землею на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собою в личную собственность причитающейся ему части». При этом речь шла не о том, чтобы искусственно разрушить общину, а лишь дать возможность желавшим того домохозяевам добровольно освободиться от ее зависимости, создать живой пример других форм землепользования. Сама жизнь и состязательность показали бы преимущества каждого выбора с учетом местных условий.

Настоящий акт Николая II положил начало аграрной реформе, прочно связанной с именем председателя Совета министров Российской империи в 1906—1911 гг., гофмейстера[9] Петра Столыпина. Он решительно выступал против любых попыток принудительного отчуждения государством частных земель в пользу крестьянских общин — и не только потому, что считал неприкосновенным базовый для любого общества институт собственности. В пореформенной России дворянский класс неуклонно разорялся и его бывшие владения переходили в крестьянские руки естественным путем[10]. В 1861—1916 гг. помещичье землевладение сократилось с 84,8 млн га до 43,6 млн га или на 48,5 %, а из оставшихся 43,6 млн более 34,9 млн (80 %) сдавались в аренду. Поэтому отчуждение дворянской земли становилось лишь освобождением крестьян от арендной платы.

В 1907 году, выступая с парламентской трибуны, Петр Аркадьевич предупреждал членов Думы, среди которых хватало сторонников революционного решения аграрного вопроса в России за помещичий счет, о негативных последствиях «черного» передела:

«Полагаю, что земля, которая распределилась бы между гражданами, отчуждалась бы у одних и предоставлялась бы другим местным социал-демократическим присутственным местом, что эта земля получила бы скоро те же свойства, как и вода, и воздух. Ею бы стали пользоваться, но улучшать ее, прилагать к ней свой труд с тем, чтобы результаты этого труда перешли к другому лицу — этого никто не стал бы делать. Вообще стимул к труду, та пружина, которая заставляет людей трудиться, была бы сломлена. Каждый гражданин, а между ними всегда были и будут тунеядцы — будет знать, что он имеет право заявить о желании получить землю, приложить свой труд к земле, когда занятие это ему надоест, бросить ее и пойти опять бродить по белу свету. Все будет стравлено, но приравнять всех можно только к низшему уровню. Нельзя человека ленивого приравнять к трудолюбивому, нельзя человека тупоумного приравнять к трудоспособному.

Вследствие этого культурный уровень страны понизится. Добрый хозяин, хозяин-изобретатель, самою силою вещей будет лишен возможности приложить свои знания к земле. Надо думать, что при таких условиях совершился бы новый переворот и человек даровитый, сильный, способный, силою восстановил бы свое право на собственность, на результаты своих трудов. Ведь, господа, собственность имела всегда своим основанием силу, за которой стояло и нравственное право. Ведь и раздача земли при Екатерине Великой оправдывалась необходимостью заселения незаселенных громадных пространств. И тут была государственная мысль. Точно так же право способного, право даровитого [человека] создало и право собственности на Западе. Неужели же нам возобновлять этот опыт и переживать новое воссоздание права собственности на уравненных и разоренных полях России? А эта перекроенная и уравненная Россия — что, стала ли бы она и более могущественной, и богатой? Ведь богатство народов создает и могущество страны. Путем же переделения всей земли государство в своем целом не приобретает ни одного лишнего колоса хлеба. Уничтожены, конечно, будут культурные хозяйства. Временно будут увеличены крестьянские наделы, но при росте населения они скоро обратятся в пыль, и эта распыленная земля будет высылать в города массы обнищавшего пролетариата».

Председатель Совета министров даже не мог предположить, в какой степени оправдается его мрачный прогноз в социалистическом государстве. В соответствии с официальной статистикой в 1927—1978 гг. из сел и деревень в города СССР переселились примерно 75,3 млн человек, в том числе больше всего за период 1927—1958 гг.: 43,3 млн или 57,5 % от общего числа. Если в 1917 году совокупная доля горожан в населении составляла менее одной пятой (19,6 %), то в 1986-м — практически две трети (65,6 %). Прямым результатом людского оскудения советской деревни с ее постепенным умиранием в 1930—1970-е гг. стал постоянный кризис продовольственного снабжения, который во второй половине ХХ века частично удавалось преодолевать лишь благодаря зарубежным закупкам продовольствия[11].

В поисках выхода

 Верный, но исторически запоздавший правительственный курс, в осуществлении которого выдающуюся роль сыграл статс-секретарь, гофмейстер Александр Кривошеин, возглавлявший в 1908—1915 гг. Главное управление землеустройства и земледелия (ГУЗиЗМ), предполагал создание необходимых условий, повышавших качество, культуру обработки земли и урожайность, благодаря формированию в деревне института частной крестьянской собственности вкупе с распространением сельскохозяйственных знаний.

В 1910 году Высочайший указ от 9 (22) ноября 1906 года решением думского большинства приобрел силу закона, а сама реформа рассчитывалась на 20—25 лет, которых у России не оказалось. Но и достигнутого в процессе модернизации 1906—1916 гг. достаточно, чтобы судить о возможных перспективах. В зависимости от методов подсчета разными специалистами, в 1907—1915 гг. примерно от четверти до трети домохозяев расстались с общиной, а около четверти успели закрепить наделы в собственность. В одной великорусской губернии — Псковской — доля хуторских дворов даже превысила четыре пятых от их общего количества[12].

В 1888—1898 гг. средний сбор зерновых в европейских губерниях составлял примерно 512 кг с гектара, а в 1909—1915 гг. — почти тонну. Но доходность разнилась в зависимости от формы землепользования. Например, в 1913 году в Смоленской губернии урожай ржи в общинных хозяйствах составлял 900 кг с десятины, а в хозяйствах столыпинских хуторян — 1,06 т; овса, соответственно, — 950 кг и 1,03 т; ячменя — 786 кг и 983 кг; картофеля — 6,58 и 8,37 т.

Бывший вице-директор департамента земледелия ГУЗиЗМ камергер Высочайшего Двора Федор фон Шлиппе в эмиграции вспоминал:

«На наших глазах с удивительной быстротой развивалось, улучшалось и интенсифицировалось крестьянское хозяйство. Причина этого крылась не только в технических удобствах и принципах единоличного землепользования, но, главным образом, в идейном сознании работы на собственной ниве, в радости свободного творчества и вольного труда. Неоднократные беседы с хуторянами меня в этом определенно убедили. Вопрос пресловутого малоземелья, которым левые круги махали как красной тряпкой и вели лживую пропаганду… в большинстве случаев перестал существовать. <…> Года через три мы уже не справлялись со все нараставшими запросами [о землеустройстве]».

Накануне Великой войны 1914 года основная масса российского крестьянства составляла зажиточно-середняцкую группу населения. По переписи 1912 года, 14,1 % хозяйств имели трех и более лошадей, 22,1 % — двух, 32,1 % — одну, остальные (почти треть) были безлошадными. В 1913 году в европейских губерниях наемный работник мог заработать на хозяйских харчах за летний сезон от 50 до 90 рублей (примерно $ 26—46 или $ 867—1 500 образца 2026 года). Корова на рынке стоила 50—60 рублей, лошадь — 65—67. Плоды реформаторского курса видели и зарубежные наблюдатели, поэтому накануне Великой войны германские специалисты давали российскому сельскому хозяйству весьма благоприятные прогнозы на 20 ближайших лет. Чтобы предотвращать дробление наделов, экономисты предлагали укреплять крестьянское единонаследие. Домохозяину следовало предоставить возможность объявить свое хозяйство недробимым — с передачей его в руки лишь одного из наследников, в то время как остальные получали бы свои доли деньгами или иными благами.

Однако право и просвещение не успели принести должные плоды.

К 1917 году в массовом крестьянском сознании по-прежнему сохранялись дореформенные стереотипы: «Земля Божья (Царская), но пользования нашего: тех, кто ее сам обрабатывает», или «ничья». Поэтому мужицкие — и варварские по сути — чаяния в значительной степени по-прежнему связывались не с усердным трудом на личном наделе и не с преображением своего пространства[13], а с натиском на преуспевающего соседа, с ликвидацией частной собственности на землю, с принудительной конфискацией помещичьих, удельных, монастырских, церковных земель с их последующим «справедливым» разделом между односельчанами. При этом простая мысль о ничтожности размера возможной прирезки на душу не приходила в голову сторонникам «черного» передела: чужая пашня казалась им безграничной. По данным сельскохозяйственной переписи 1916 года, в 49 губерниях Европейской России насчитывались более 15,5 млн хозяйств, в том числе 110 157 частновладельческих, но помещичья доля в общей посевной площади не превышала 10,7 %.

Продолжение следует

****

[1] Общее количество политзаключенных в современной РФ по состоянию на 27 марта оценивается в 1 467 человек (примерно на 146,19 млн населения) — это более чем в семь раз превышает известные показатели на 15 января 1987 г. в СССР: 394 политзаключенных, включая 55 ссыльных и 96 пациентов спецбольниц (на 281,7 млн населения). Однако зимой 1953 г. в системе ГУЛага находились примерно 575 тыс. «контрреволюционеров» (так называемая «58-я статья»), 2 761 281 спецпоселенцев, включая раскулаченных и депортированных, 58 555 ссыльнопоселенцев и 3 822 ссыльных, а всего округленно 3,4 млн человек на 188,7 млн населения СССР. Разница слишком заметна, чтобы ее игнорировать. Таким образом, округленно один политзаключенный приходился в 1953 г. на 55 человек, в 1987 г. — на 715 тыс. человек, в 2026 г. — на 100 тыс. человек.

[2] В действительности речь У. Черчилля была не началом, а лишь одним из промежуточных эпизодов глобального социально-политического конфликта, продолжавшегося к тому времени почти тридцать лет. Его предыдущими этапами стали гражданские войны в России (1917—1922), Финляндии (1918), Испании (1936—1939), а также советско-польская война (1920) и некоторые события, происходившие в разных странах во время Второй мировой войны. Настоящий конфликт, начавшийся с Октябрьского переворота 1917 г., не завершен до сегодняшнего дня.

[3] В 1937—1938 гг. органы госбезопасности арестовали в СССР за «контрреволюционные преступления» 1 372 382 человека, в т. ч. 9 462 сотрудника НКВД (округленно 0,7 %), а также примерно 20 тыс. представителей начальствующего состава армии и флота (округленно 1,5 %). 60 % арестованных составили крестьяне и колхозники.

[4] К 1 сентября 1939 г. в войсках Вермахта насчитывалось лишь 3,2 тыс. средних и легких танков, штурмовых орудий и танкеток с пулеметным вооружением, в то время как в войсках Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) — 20 550 тяжелых, средних и легких танков, танкеток и самоходных артиллерийских установок, а также 1 253 бронеавтомобиля с пушечным вооружением. К лету 1941 г. А. Гитлер прочно увяз в безнадежной войне с Великобританией, пользовавшейся поддержкой США по программе ленд-лиза. При этом соотношение сил на Западе СССР к 22 июня 1941 г. перед началом германского вторжения выглядело следующим образом (СССР и Германия вместе с союзниками, включая Финляндию): личный состав — 2,85 млн и 4,08 млн; бронетехника — 18 467 и 7 132; орудия и минометы — 55 505 и 47 081; боевые самолеты — 10 266 и 4 215. Вопреки стереотипу, Сталин совершенно не боялся Гитлера, о чем внятно заявил 5 мая 1941 г. в кремлевской речи перед выпускниками военных академий: «В германской армии ничего особенного нет и в танках, и в артиллерии, и в авиации. Значительная часть германской армии теряет свой пыл, имеющийся в начале войны. Кроме того, в германской армии появилось хвастовство, самодовольство, зазнайство. Военная мысль Германии не идет вперед, военная техника отстает не только от нашей, но Германию в отношении авиации начинает обгонять Америка. <…> Любой политик, любой деятель, допускающий чувство самодовольства, может оказаться перед неожиданностью, как оказалась Франция перед катастрофой». Намек на Гитлера выглядел более чем прозрачным.

[5] К январю 1924 г. общая численность сотрудников центрального аппарата и местных органов госбезопасности составляла всего 19 579 человек (при численности населения СССР почти в 140 млн), а на 1 марта 1937 г. — 25 тыс. человек (при численности населения СССР в 164,5 млн). Таким образом, в среднем в 1924 г. один чекист приходился более чем на 7 тыс. советских граждан, а в 1937 г. — примерно на 6,6 тыс. Как при таком соотношении многомиллионной страной «управляло КГБ», остается совершенно непонятным.

[6] В 1906 г. с принятием новой редакции Свода основных государственных законов (СОГЗ) законодательная власть царя утратила абсолютный характер, так как отныне государь осуществлял ее «в единении с Государственным Советом и Государственной Думою» (ст. 7 главы I СОГЗ). Тем самым исполнительная власть императора стеснялась законами, существовавшими независимо от Высочайшего волеизъявления, и обновленный государственный строй приобретал форму ограниченной конституционной монархии. Таким образом, никакого самодержавия к зиме 1917 г. в России уже не существовало. Вечером 1 марта 1917 г. Николай II наделил Думу правом формировать Совет министров, в результате чего Россия стала полной конституционной монархией, с чем соглашались монархисты и многие либералы. Но русская революция пришла в образе солдатского бунта, вспыхнувшего 27 февраля в столичном гарнизоне и мгновенно распространившегося на другие города. Ее главным статистом стал крестьянин в солдатской шинели, сносивший конституционно-монархический строй, который как раз пытались спасти 2—3 марта монархисты, правые либералы и представители высшего генералитета при помощи замены одного конституционного монарха на другого. Возможно, что настоящая попытка удалась, если бы не роковое решение Николая II при отречении о лишении прав на престол цесаревича Алексея Николаевича, присягой которому связывались чины армии и статские чиновники. Таким образом, утверждение о единстве действий в дни Февральской революции большевиков, социалистов, либералов и монархистов, чьи реакции в действительности определяла стихия солдатского бунта, не более чем легенда.

[7] Высокая сельская рождаемость объяснялась тремя причинами: 1) высокой младенческой смертностью (в конце XIX в. в Российской империи из тысячи родившихся детей до пяти лет доживали всего 550, а в большинстве стран Западной Европы — более 700; в возрастах до года умирала примерно четверть всех младенцев); 2) востребованностью рабочих рук в домохозяйствах; 3) отсутствием культуры планирования семьи. Если в 1890—1894 гг. на тысячу жителей в городах умирали не более 18 человек, то в сельской местности — 33. Самая значительная смертность на тысячу человек фиксировалась в Воронежской (46,1), Самарской (44,6) и Саратовской (43,3) губерниях, наименьшая — в трех губерниях Ливонского края (20,7) и Санкт-Петербургской (21,5). На протяжении года более всего жизней уносили июль и август — напряженные месяцы полевых работ и детских заболеваний, меньше всего — сентябрь, октябрь и май.

[8] Пересчет десятин в гектары и пудов в тонны сделан автором с округлением.

[9] Придворный чин III кл., равный чинам генерал-лейтенанта и тайного советника.

[10] Первыми бывшие помещичьи земли покупали крестьяне. В 1916 г. крестьянская доля в общей посевной площади практически достигала 90 %, при этом 60 % всех частных земель находились в банковских залогах без особых шансов на выкуп. «Вся история мобилизации земли после освобождения крестьян есть история убыли крупного землевладения», — писал экономист М. И. Туган-Барановский. Таким образом, перспектива перехода почти всей помещичьей земли в крестьянские руки через законную покупку-продажу — на протяжении последующей четверти века — была очевидной.

[11] 13 ноября 1978 г. заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС А. С. Черняев записал в дневнике рассказ кандидата в члены ЦК академика Г. А. Арбатова: «Плохо. И никто не только не хочет в открытую посмотреть фактам в лицо. Знать ничего не хотят. Все прекрасно. Все превосходно. Одни успехи и достижения. <…> По мясу. Ростов-на-Дону: после вычета на ясли, детсады, на рестораны и т. п. в розничную продажу поступает из расчета 1,5 кг на человека в год! Есть не лучше районы, но больше 7 кг на душу в год нигде нет. Скармливаем около 100 млн тонн пшеницы скоту. Но так как даем без собственных кормовых добавок, 40 % пропадает впустую. А ввозим из США опять же много пшеницы. 120 млрд рублей на сберкнижках плюс около 40 млрд рублей в кубышках. Товарной массой покрывается это на 40 %, да и то, как считают эту массу? По стоимости продукции! Но ведь значительная ее часть не покупается, а остается на полках» (Черняев А. С. Совместный исход. Дневник двух эпох 1972—1991 годы. М., 2008. С. 341). В 1984 г. почти 60 % стоимости валютного импорта приходилось на продовольствие, черные металлы, химическую продукцию и промтовары народного потребления.

[12] Настоящая особенность устройства крестьянской жизни в данной губернии привела к интересным результатам в связи с формированием в зоне германской оккупации поздней осенью 1918 г. отдельного Псковского добровольческой корпуса (ОПДК). Командовал им перед отступлением на территорию Эстонской Республики Георгиевский кавалер, Гвардии полковник Г. Г. фон Неф. В 1919 г. корпус послужил основой для развертывания Северо-Западной армии. К 20 ноября 1918 г. в рядах ОПДК числились 2 генерала, 692 офицера (22 %) и 2 489 солдат (78 %) или 3 183 чина, более половины из которых составляли псковские крестьяне, записывавшиеся к белым добровольцами. Здесь уместно заметить, что 22 февраля 1918 г. в 1-й Кубанский (Ледяной) поход в составе Добровольческой армии генералов от инфантерии Л. Г. Корнилова и М. В. Алексеева вышли 3 683 чина в боевом составе (в т. ч. 2 335 генералов и офицеров или 63,4 %) — при почти полном отсутствии солдат из южнорусских крестьян.

[13] Изначально Бог поселил человека в саду Едемском, чтобы возделывать и хранить его. Тем самым одно из заданий Господа людям заключалось в преображении с преумножением данного им в собственность (Быт. 2:15; Мф. 25:14-30).