В Чехославии мы чувствуем себя как дома, словами prosím и máúcta бросаемся так же элегантно, как настоящие чехи. Даже в паприке мы разбираемся намного лучше, чем вы, чехи, словаки и венгры, потому что вы паприку ели только у себя дома, в то время как мы — в Крыму, на Кавказе, в Константинополе, в Алжире и в софийских кафанах. Так что догоняйте нас.

            Аркадий Аверченко. Космополиты

Сегодня мы все космополиты: турецкую паприку попробовал как минимум каждый третий житель Чехии, поэтому не стоит принимать этот упрек Аркадия Аверченко из 1922 года близко к сердцу. Писатель Аверченко искренне любил Чехию и Прагу, по его собственным словам, — «тихую гавань», где закончился его жизненный путь.

Но прежде чем попасть сюда, ему пришлось путешествовать (зачастую совсем без паприки) в качестве беженца от большевиков из Санкт-Петербурга в Киев, затем в Крым, в Севастополь. Там в ноябре 1920 года, буквально в последнюю минуту он сел на корабль до Константинополя, после более чем года неопределенности и ожесточенных сражений с советским государством на страницах русской эмигрантской прессы получил чехословацкую визу и, уже будучи знаменитостью, со своим камерным театром «Гнездо перелетных птиц» отправился из Загреба поездом в Прагу.

Чехословацкая публика писателя Аверченко очень хорошо знала и любила, однако отнюдь не как борца с большевизмом: первый сборник его рассказов в переводе Станислава Минаржика вышел в 1910 году одновременно с первым петербургским сборником, а в 1918 году чешские читатели получили возможность насладиться чудесным юмором знаменитой «Экспедиции сатириконцев в Западную Европу» с прекрасными иллюстрациями Отакара Зейбрлика. В 1922 году в издательстве Сватека вышел сборник сатирических рассказов «Нечистая сила» (Zlí duchove), о переводе и издании которого автор с изумлением узнал постфактум. Книга продавалась с подзаголовком «В пользу страдающих русских» и маркой с портретом Г. В. Плеханова, а также надписью «Заключенным социалистам в России».

«И все заверте...»

Не ищите цитату из подзаголовка в тексте — она из далекого мирного прошлого сатирика, но именно эта фраза Аркадия Аверченко из петербургского рассказа «Неизлечимые» лучше всего иллюстрирует его короткую и крайне насыщенную жизнь в эмиграции.

Писатель прибыл на Главный вокзал Праги 17 июня 1922 года. Приезд его был отмечен коротким интервью, опубликованным со ссылкой на агентство «Русспресс», где цитировался ответ писателя на вопрос, что ему больше всего понравилось в Праге: «Я влюблен в нее, а потому не могу любимое мною существо оценивать и изучать по частям — как лошадь. Здесь на всем отдыхает взгляд — но среди прочего меня порадовало, как хорошо Прага закопчена. Думаю, что не одна дюжина городов многое бы отдали за то, чтобы могли так прокоптиться и приобрести благородный налет старины. Но искусственным путем этого никому не удастся достичь. Некоторые прожженные антиквары нарочно покрывают не имеющие ценности медяки ржавчиной и патиной, но Прага — прекрасная золотая монета, подчерненная прошлым, и это — настоящая красота». Этот фрагмент из интервью потом неоднократно цитировался в прессе.

По прибытии в Прагу Аркадий Тимофеевич безотлагательно занялся восстановлением своих авторских прав, разослав в несколько центральных газет такое письмо: «Позвольте мне посредством вашей популярной газеты сообщить всем книжным издателям и редакциям газет, что представление и защиту моих литературных интересов любезно взял на себя директор „Русспресса“ господин Венцеслав Швиговский, Прага I, улица Элишки Красногорской № 10, к нему и следует обращаться по всем вопросам перевода, издания или перепечатки моих произведений. До сих пор чешские издатели выпустили без моего ведома и согласия целый ряд моих книг, а журналы напечатали не одну сотню моих статей. Против этого я не возражаю, поскольку место моего проживания им не было известно и связь со мной была затруднена. Однако теперь, учитывая вышесказанное, препятствий к прямому контакту не остается и, оставаясь в Чехословацкой Республике, я имею возможность посредством господина В. Швиговского вести переговоры непосредственно со всеми издателями и редакторами периодических изданий»[1].

Волынский чех Венцеслав Швиговский, ставший литературным агентом писателя, владел русским языком на уровне родного, поэтому помощь его была незаменимой. У Аркадия Тимофеевича дела с иностранными языками обстояли так, что к моменту прибытия в Чехословакию он говорил только по-русски, но, как вспоминали очевидцы, на сцене он сидел с чешско-русским словарем и разговорником в руках, усердно выискивая слова и предложения для поддержания беседы.

Наверняка именно Швиговский помогал Аверченко в переговорах с редакциями чешских газет, которые предлагали сотрудничество: Prager Presse, Moravskoslezský deník, Lidové noviny и другими. В Prager Presse Аркадий Тимофеевич согласился, к примеру, вести рубрику «Аверченко и мир», однако из-за постоянных разъездов делал это крайне нерегулярно.

Новые друзья

У Аверченко, поселившегося в самом центре Праги, на Вацлавской площади в отеле Zlatá husa, вместе с остальными артистами своего театра, быстро сформировался привычный разнообразный круг общения. В Праге к моменту его приезда уже обосновались Евгений Николаевич Чириков и Сергей Иванович Варшавский, бывшие коллеги по севастопольской газете «Юг» и константинопольской Presse du Soir. Преданным другом его стал молодой журналист Константин Павлович Бельговский, сотрудник агентства «Русспресс».

Однако надо отдать должное Аверченко, он искал знакомств и в чешской культурной среде, не замыкаясь в обществе эмигрантов. Возможно, благодаря дружбе с Вацлавом Швиговским Аркадию Тимофеевичу удалось влиться в пражскую общественно-культурную жизнь «на самом высоком уровне»: например, нам известно, что он познакомился со знаменитым чешским драматургом и режиссером Ярославом Квапилом, с именем которого связывают период расцвета пражской театральной жизни в начале XX века, а также дружил с генералом Карелом Кутльвашром — в основном, посредством его русской супруги, Елизаветы Викторовны, начинавшей свою писательскую карьеру.

Первое выступление «Гнезда перелетных птиц» в Праге состоялось 3 июля 1922 года в зале Б. Сметаны пражского Муниципального дома. «Насколько популярен Аверченко у русской и чешской публики, — резюмировала 5 июля 1922 года газета Národní listy, — можно судить по совершенно заполненному залу Сметаны при его вечере в понедельник, в душный летний день, в мертвый сезон. К сожалению, зал оказался абсолютно неприспособленным для программы маленьких одноактных пьес, импровизированное юмористическое представление с сатирическими выпадами и словесными играми — все это предполагает более интимную сцену и меньшую аудиторию. Но, несмотря на это, слушатели были благодарными и терпеливыми, и, если удавалось что-то расслышать — были этим вознаграждены».

Писатель стал целеустремленно завоевывать сердце Праги, ухаживая за местной публикой и театральными деятелями, как за юной красоткой. Он кланялся и не скупился на комплименты, оказывая посредством газет «знаки внимания»: «Позвольте мне на страницах Вашей газеты от всего сердца поблагодарить руководство и работников Сословного театра за необычайно внимательное и доброжелательное отношение ко мне, моему представлению и моим русским коллегам-актерам», — писал Аверченко в открытом письме, опубликованном 29 июня 1922 года в газете Čas.

Когда в 1923 году издательство Вилимека принялось за подготовку его собрания сочинений, Аверченко ликовал, и в предисловии, написанном к первому тому в 1923 году[2], шутил: «Приступив к работе над чешским изданием своих сочинений, хочу, прежде всего, сообщить чешскому читателю свою семейную радость: у меня такое чувство, что после долгих лет холостяцкой жизни я вдруг решил вплыть в тихую гавань — и женился. <...> Конечно, было бы более привычным, если бы моя первая подруга жизни вышла на русском языке, но — Чехия стала моей второй родиной, и я счастлив, что могу породниться со столь симпатичным братским славянским домом». Вообще, в эти годы он нередко грустно шутил: «Какой я теперь русский писатель? Я печатаюсь теперь главным образом по-чешски, по-немецки, по-румынски, по-болгарски, по-сербски, устраиваю свои вечера, выступаю в собственных пьесах, разъезжаю по Европе, как завзятый гастролер»[3].

«Не выдайте, братья!»

Казалось бы — иммигрант льстит своей новой родине, однако для Аркадия Аверченко, имевшего кроме таланта чувство собственного достоинства, было нормой держать солидный счет в банке, свиту почитателей, высокие тиражи собственных книг в хорошем переплете, приличный фрак и булавку с сапфиром в галстуке. Все это он имел до прихода к власти большевиков и всем этим, вновь приобретенным, если хотите, бросал вызов тем же большевикам. Он не просто выжил и не стал «бывшим», он приобрел европейское имя.

Теперь Аверченко боялся одного — чтобы они не пришли в Чехословакию. Он хотел ощущать себя в безопасности и подчеркнул этот момент в «Автобиографии», подготовленной для собрания сочинений: «Я… разыскав на карте Чехословакию, решил пришвартоваться со своей небольшой лодкой к этой тихой пристани. Сижу теперь и рассуждаю: достанут меня или не достанут? Думаю, нет. Не выдайте, братья!»[4]

Он очень гордился тем, что является единственным русским писателем в Чехословакии, который не получает финансовую поддержку от правительства, и он действительно ничего не получал. Наоборот, Аркадию Аверченко было за что испытывать чувство благодарности по отношению к чешскому народу, как бы пафосно это ни звучало в наши дни. Именно поэтому, возвращаясь в Прагу после очередных гастрольных туров, он признавался корреспондентам, что «в Чехословакии пребывает с большим удовольствием и когда его за границей кто-нибудь спрашивает, куда он уезжает, то, по собственному утверждению, всегда с гордостью отвечает: „Домой, в Чехословакию!“»[5].

Трагическая судьба писателя

Вообще, все началось достаточно давно, еще в Петербурге, когда при ранении в глаз попала инфекция. Общий ход болезни Аркадия Аверченко сегодня известен достаточно хорошо. Летом 1924 года он перенес операцию по удалению левого глаза, поврежденного в России, в клинике профессора Дейла (позднее — одно из отделений Всеобщей больницы на Карловой площади), затем начал испытывать проблемы сердечно-сосудистого характера.

В конце декабря того же года писатель обратился в клинику профессора Младейовского — в то время ведущего чешского бальнеолога. После проведения полного обследования профессор рекомендовал больному шестинедельное лечение в Подебрадах, куда тот выехал 22 декабря в сопровождении Константина Бельговского.

Несмотря на обещанный эффект, до открытия пенициллина все еще оставались три года, и 28 января 1925 года Аркадия Тимофеевича практически в бессознательном состоянии доставили в пражскую клинику профессора Силлабы (также — будущее отделение Всеобщей больницы в Праге) для лечения артериосклероза.

Состоянием здоровья писателя были обеспокоены не только чехословацкие издания, за развитием его болезни следили центральные газеты соседних стран. Польский Dziennik Ludowy в феврале 1925 года опубликовал заметку «Трагическая судьба писателя-юмориста», где сообщалось, что «Аркадий Аверченко, улыбающийся философ, всемирно известный русский юморист и сатирик, <...> находится тяжело больной в больнице. Он длительное время страдал от сердечной болезни, однако в последний месяц она стала развиваться так быстро, что врачи опасаются за его жизнь. Ему не позволяется ни принимать посетителей, ни даже писать, что для писателя является настоящей трагедией». Однако посетители все же были, и у изголовья кровати номер 2.516, где провел свои последние дни Аверченко, регулярно бывала, среди прочих, секретарь русского издательства «Пламя» Александра Белобородова и друг Константин Бельговский.

Непоправимое случилось спустя четыре дня: «Во Всеобщей больнице в клинике профессора д-ра Силлабы 12 марта в 9 1/4 часов утра умер русский писатель Аркадий Аверченко. <...> Несмотря на всю заботу врачей и дружеский уход, который больному русскому писателю оказывал шеф клиники проф. д-р Силлаба, первый ассистент д-р Вебер, а также врачи д-р Пиро и д-р Кейрж, катастрофу предотвратить не удалось. Несколько дней назад произошло кровоизлияние из артерии в области желудка, которое больному, страдавшему повышенным кровяным давлением, принесло временное облегчение, а в четверг 12 марта в 4 часа утра кровоизлияние повторилось и повлекло обессиливание больного и смерть»[6].

Грустная весть облетела весь мир. Некрологи Аверченко занимали первые полосы большинства русских эмигрантских газет (особенно трогательный поместило рижское «Сегодня»), все друзья и бывшие коллеги покойного старались добавить от себя хоть пару абзацев. Одновременно в России глумились те, кого Аверченко так ненавидел, — деятели советской культуры, один из которых прямо заявил, что «труп врага хорошо пахнет». Однако последнее слово писатель все равно предусмотрительно оставил за собой, закончив новую «Автобиографию» так: «…Сейчас ровно четыре часа утра... Продолжать автобиографию поздно, писать одновременно некролог — рано. Я люблю все делать сам, но этот последний труд с радостью оставлю кому-нибудь другому... Нужно и другим дать заработать»[7].

Похороны состоялись в 13 часов 14 марта 1925 года на православном участке Ольшанского кладбища рядом со строившимся храмом Успения Пресвятой Богородицы. О том, как проходило прощание, повествует некролог в берлинской газете «Руль» от 18 марта 1925 года: «Тихо и печально в капличке крематориума. Задолго до часа дня, до начала отпевания, в капличку приходят русские и чехи для того, чтобы поклониться праху того, кто был одинаково близок и дорог и тем, и другим».

Проститься с Аркадием Аверченко пришли «из русских почти все находящиеся в Праге писатели, много профессоров, студентов, друзья покойного (родственников в Праге у Арк. Аверченко не было), чешские писатели представлены Чапеком-Ходом, журналисты — главой синдиката г. Пихлем, В. Червинкой и Бендай, пражский гарнизон, особой делегацией министерства иностранных дел советником Благошем, общество славянской взаимности — г-ном Гейретом. На глазах у всех слезы: никому не верится, что тот, кто еще полгода назад был весел, здоров и бодр, лежит в большом металлическом гробу…»

Этот самый металлический гроб вызывал большое число спекуляций, в том числе политических. Зачем же Аверченко хоронили в металлическом гробу, предназначенном для перезахоронения? Этот факт вызывает большое недоумение, так как известно, что следующие пять лет общественность собирала деньги на каменное надгробие. Не разумнее ли было потратить деньги на памятник?

Ответ — снова в газетах, на сей раз в «Новом русском слове» от 25 марта 1925 года: «Организацию похорон… взял на себя Союз русских журналистов и писателей Чехословацкой Республики. <...> Тело покойного заключено в металлический гроб и специальный футляр, в предвидении того, что в будущем, может быть, родственники покойного или представители русских культурных организаций пожелают перевезти его в Россию».

Поскольку в 1925 году русская эмиграция была уверена в скором падении режима большевиков и планировала триумфальное возвращение в свое Отечество, эта уверенность жила как в членах союза русских писателей и журналистов, так и в самом Аверченко. В канун нового 1925 года по просьбе газеты «Эхо» он написал неожиданно серьезное пожелание ее читателям: «На будущий год я желаю России снова сделаться Россией, а русской эмиграции перестать быть эмиграцией». Однако завещания, согласно которому, как нередко утверждают исследователи, его должны были бы перезахоронить в России, он не составлял — это подтверждает факт, что решение о его наследстве должен был принимать суд. Металлический гроб был целиком инициативой Союза русских журналистов и писателей.

Согласно тому же решению суда, все сбережения Аверченко достались его наследникам — маме и сестрам, а личный архив был передан младшей сестре Ольге Фальченко, жившей в Париже и хранившей его вплоть до своей кончины в 1965 году. Напротив, после изучения всех доступных документов и свидетельств становится ясно, что местом упокоения Аркадия Тимофеевича должна оставаться Прага, где он был относительно счастлив — настолько, насколько было возможно в его обстоятельствах. В пользу этого убеждения говорит и история памятника на могиле.

Спустя пять лет после смерти писателя русско-чешское общество «Мир» окончило сбор средств на установку «маленького, но достойного памятника», как было сказано в информационном письме, разосланном по различным учреждениям. В пользу будущего памятника в пражском Муниципальном доме — там же, в зале Сметаны, где 3 июля 1922 года состоялся первый в Праге вечер юмора Аверченко — 27 октября 1930 года был организован большой благотворительный концерт «при поддержке мэра проф. К. Баксы и при любезном участии примадонны Национального театра г-жи Г. Горватовой, а также оперных певцов гг. Э. Поллерта и В. Левицкого»[8].

26 декабря 1930 года памятник на могиле Аверченко на Ольшанском кладбище был торжественно открыт, как сообщалось в прессе, «при обильном участии русских и чехов».

К сожалению, благородные идеи чешско-русской солидарности и славянской взаимности были неоднократно осквернены в последующие годы.

Аркадий Аверченко, так рано покинувший этот мир, не увидел того, как в мае 1945-го отряды СМЕРШ с молчаливого согласия чешских властей (неоднократно, к слову, в том позднее публично раскаявшихся) увозили на верную смерть, в числе многих других русских эмигрантов, его бывших коллег Сергея Варшавского и Константина Бельговского. Варшавский был еще летом 1945-го приговорен к 10 годам в лагерях ГУЛАГа и умер в ноябре того же года, Бельговский умер в августе 1945 года в следственной тюрьме НКВД в Бадене под Веной, а его тело было закопано в лесу в необозначенном месте в семи километрах от этого курортного города. «Не выдайте, братья!» — кто услышал бы тогда эту мольбу?..

***

[1] Spisovatel Arkadij Timofejevič Averčenko... // Čas, 4.7.1922. — Перевод с чеш. яз.

[2] Всего вышло 12 томов: т. 1—4 в 1923 г., т. 5—10 в 1924 г., т. 11—12 в 1925 г.

[3] Последние дни Аверченко. — «Сегодня» (Рига), 13.3.1925.

[4] Arkadij Averčenko. Vlastní životopis. // Vybrané spisy Arkadije T. Averčenka. — Sv. I, Výstřední povídky. Praha, Nakladatel Jos. R. Vilímek, 1923, стр. 23. — Перевод с чеш. яз.

[5] Národní listy, 1.8.1924. — Перевод с чеш. яз.

[6] Spisovatel Arkadij Averčenko mrtev. // Reforma, 13.3.1925. — Перевод с чеш. яз.

[7] Vlastní životopis. — Arkadij T. Averčenko. // Výstřední povídky. Praha, Nakladatel Jos. R. Vilímek, 1923. — Перевод с чеш. яз.

[8] Ve prospěch pomníku Arkadia T. Averčenka. // Národní listy, 26.10.1930. — Перевод с чеш. яз.