— Ваши творческие интересы чрезвычайно разнообразны: проза, поэзия, эссеистика, музыка и тексты о музыке, история культуры и книги о ней. И это еще не вся палитра. Каким образом все это начиналось в вашей жизни? Было разнообразие увлечений или «одна, но пламенная страсть» с самого детства?
— В каждую люльку свою пилюльку. Трудно достоверно сказать, что происходило в темной пренатальности. Любимый мой дед Миша когда-то играл в духовом оркестре. С этим хобби деда мне познакомиться не удалось — музицирование он по какой-то причине забросил задолго до моего рождения. Однако повезло услышать множество занятных устных рассказов. Кроме того, какие-то художественные предпочтения исподволь транслировались через деда: в детсад меня отдали довольно поздно. Читать научился к четырем годам. По утверждению мамы, случалось, что воспитательница уходила в магазин, видимо, за дефицитом, вручала мне какую-то книжку, и я ее читал другим малышам вслух. Знаю об этом исключительно с маминых слов. Но маме можно верить, она стоически строгий, местами суровый критик, человек прямодушный, не склонный ни к фикционализации действительности, ни к воспеванию собственного сына. Галлюцинациям не подвержена. Елена Ильинична, мама моя, работала в Латвийской консерватории. Она ученица таких профессоров, как Герман Браун, у которого десятью годами раньше учились Раймонд Паулс (Браун в свое время совершенствовался в Париже) и Петр Печерский — уроженец Вены, чьими педагогами были Нейгауз и Игумнов.
֫— Нетрудно догадаться, что музыка окружала вас все детство.
— Сообщить про несметные фоно- или библиографические залежи в наших закромах было бы некоторым преувеличением, но у дяди имелась огромная библиотека, а в мамином доме жили пластинки, во множестве. К примеру, стихи в исполнении Маршака: среди них «Быль-небылица», с врезавшимися в память строчками про «весь доход — в Германии». Впрочем, о погружении в стихи позаботился не только Маршак, но и обэриут Введенский, благодаря книжке-раскраске «Река».
В связи с Германией нужно, наверное, упомянуть и первую любимую песню. Как и подавляющее большинство взрослых, я понятия не имел, что автором мелодии был Лутц Дитмар, бэндлидер, чей коллектив перешел к Максу Грегеру на рубеже 1960-х гг. Очень жалею, что, хотя и довелось слушать Грегера живьем во Фридрихштадтпаласе в 2006 году (его прощальное турне), совершенно не побеспокоился об интервью. Ведь Грегер не только был первым западным джазменом, приехавшим в СССР на гастроли после войны, но и записал на пластинку ту самую мелодию своего коллеги Дитмара, ставшую у нас в стране известной как «Песенка шофера» и вошедшую в прокатную версию бразильского фильма «Там, где кончается асфальт».
Как-то раз бабушка подарила мне маленький диск с Эллой Фитцджеральд. Едва ли так реализовывался тайный план сделать из меня джазового музыканта, однако одну из песен Эллы я действительно затер до дыр. Кроме того, были диски из серии «Мелодии и ритмы», где меня привлекли вещи Синатры и Глена Миллера. Обращал внимание на то, что Высоцкому аккомпанирует ансамбль Гараняна, а за Буратино поет Бродская. Кстати, мелодии Оскара Строка в гараняновском исполнении тогда активно крутили по радио, вообще танго проникло даже в детские мюзиклы.
А еще были письма, написанные собственноручно Карелу Готту, на которые отвечал другой мой дедушка (понять это удалось чуть позже), музыкальная школа, награды конкурсов — юных чтецов и композиторов. Шли первые попытки версификации, первые рассказики, тетрадка со школьными сочинениями, которые учительница русского языка и литературы не вернула после летних каникул.
Наконец, что-то делалось фактически по заказу одноклассников. Как, например, пародии на баллады Жуковского или блатные песни. Бурсаки сколачивали ансамбль, просили помочь, в качестве репертуара выбрали подпольный альбом Новикова (шел 1984 год), вместо этого я за один вечер придумал для них целый цикл. Кто мог знать тогда, что центральная песня цикла 30 лет спустя войдет с новым текстом в альбом «Swing for Private», выпущенный в Германии.
Могу упомянуть другой эпизод 1984 года: экспромтное надиктовывание сочинения школьному товарищу, который тоже обратился за помощью: сочинение было домашним заданием. Помню, как наша словесница назвала его имя первым, объявляя тех, кто получил пятерки. Текст, придуманный мной для самого себя, показался ей слишком ровным и гладким, а сочинение для приятеля я постарался надиктовать в том стиле, который был присущ именно его речи, по сути — в жанре сказа. Вот и судите сами о страстях.
— Когда вы переехали из Латвии в Германию, что в ней стало для вас самым значимым? Почувствовали ли вы, что это ваша страна, или появилось ощущение неприкаянности, которое и сегодня ошеломляет новых эмигрантов?
— Конечно, эмиграция всегда означает отказ от привычного мира. В возможные новые значения и общие знаменатели первоначально верилось слабо, поскольку, приехав осенью 1994 года, уже мог жалеть о чем-то брошенном. Были моменты одиночества и пустоты, особенно на первых порах, когда нет языка и кажется, что бессмысленно тычешься, топчешься, не в силах самому себе толком ответить на вопросы «зачем» и «куда». Ведь в Риге к тому времени уже случились первые публикации, и студия-семинар молодых авторов при СП Латвии, и рубрика на радио, которую вел в качестве нештатника-волонтера, и детский эстрадно-духовой оркестр — гордость одной из школ, и университетский истфак.
В этом отношении следует признать, что на любом новом месте с музыкальным поприщем проще, чем с литературой. Всегда говорил и могу повторить банальную сентенцию: иноязычные тексты состоятся только в пространстве перевода. Но когда ты молод, нет еще ощущения, что приходится заново выстраивать свою биографию.
Кроме того, моя родная Рига — город ганзейский, немецкий, а Веймар, Эрфурт, Йена, да и Берлин позволяют жить сразу в нескольких культурных измерениях. Почти оставив в покое тени классиков, нелишне сказать, что Веймар стал пограничным хронотопом, как минимум, для Я. Ленца, Йена — для Гельдерлина. В Эрфурте можно найти массу следов, от майстера Экхарта до Наполеона. Безотносительно оценок творчества и личности писателя Федина, не могу не упомянуть, что режиссер Зархи экранизировал фединские «Города и годы» именно в Эрфурте, например особенную сцену, где полускелеты и инвалиды, объединенные в один жуткий визуальный ряд, спускаются по лестнице у Домского собора: мощная, пугающая метафора войны.
— А какими увидели эти города вы?
— Лично у меня благодаря Эрфурту, Веймару и Йене появилась возможность побывать на лекциях Гадамера и Бодрийяра, Копелева и Аверинцева. Благодаря Берлину увидеть и услышать великого американского крунера Т. Беннетта, замечательных немецких джазменов П. Куна, Х. Штрассера. Произошли два важных личных знакомства: с Леонидом Чижиком, профессором джазового фортепиано Веймарской консерватории, и с Алексеем Парщиковым, стихи которого я на тот момент уже знал и очень ценил. Парщиков посоветовал поступать параллельно с Веймарской высшей школой музыки в Йенский университет на славистику.
— Все это принесло ощущение профессиональной востребованности?
— Я совру, если скажу, что чувство недостаточной востребованности, даже затерянности, незнакомо. Оно применимо в оптике восприятия нас теми, кто остался в России. Долгое время — в девяностые, нулевые, уже хотя бы в силу «москвоцентризма» — создавалось ощущение, что заграничные литературные занятия русскоязычных зачастую воспринимаются там как артефакты второго ряда. У иных критиков, пускавшихся в обзоры, случался вывод или бытовало предположение, что ничего серьезного, солидного, достойного упоминания современная диаспора предложить не может, особенно если речь шла о Германии. Даже Парщиков, уехав в Кельн, оказался для многих на немалое количество лет как бы выпавшим из актуального литпространства.
С другой стороны, если мы рассмотрим условный запрос местного социума, определенных сред, аудиторий на тему «русофонного», то у обслуживающих этот запрос всегда есть возможность обратиться либо к тем, кто давно в Германии, вырос тут и стал абсолютно своим уже хотя бы в силу билингвальности, либо к «образцово-показательным» персонажам с большим паблисити.
— В только что изданном вашем романе «Некоронованные» неприкаянность описана подробно и тонко. Но сам роман, очень берлинский по всему своему составу, к этому ощущению не сводится. О чем он?
— О том, что от перемены мест меняется зачастую только антураж. В большом по объему тексте, писавшемся долго и зацепившем множество событий последних лет, есть ряд сквозных мотивов. Их, наверное, не меньше семи. Я бы выделил следующие, очень важные, на мой взгляд. Это, если угодно, мотив механизма времени, в который человек втиснут — и в который он не вписывается. Образы исторической и личной цикличности. Повторяющиеся элементы, календари, часы, образы ритма и механики, чтобы ощущение времени передать. Время фиксирует события и размывает их.
Главный герой, он же рассказчик, Павел Дутцев повествует и от первого лица, и за того парня. Например, о покинувшей Ригу и оказавшейся в ловушке гамбургского ведомства по делам иностранцев семье беглецов из Латвии. Наконец, сталкивается с семьей беженцев из Украины и сравнивает их с теми людьми, которые когда-то бежали от ужасов Гражданской войны. Так возникает множество контекстов, отсылок и перекличек. По ходу романа Дутцев лишь на время исчезает: роман начинается встречей с ним и новой встречей заканчивается. Но одним из ключевых персонажей, возможно, является фантасмагорический Хуучин Зальтай, толкователь календарей.
Сквозной мотив — лирика, приправленная фантасмагорией. Лирика важна даже стилистически. Поиск новых смыслов через разные наблюдения и элементы языковой игры, балансирование между контекстами. Переосмысление и, может быть, определенная пересборка самих себя, отсылки к малоизвестным фактам, которые находятся вдали от общепринятых канонов, дискурсов, нарративов и могут, наверное, у кого-то вызвать ощущение кодированных месседжей, чего-то шифрованного и чересчур разветвленного. Есть опция переключаться между речевыми уровнями, если брать разные главы — вот это из разряда шифра эмигрантской судьбы, обыгрываемого в языковом калейдоскопе. Отсюда пласты письма — с большей плотностью, с меньшей. Можно сконцентрироваться на сюжетных напластованиях, почувствовав их как многослойную мозаику из миниатюр и эпизодов, предположив, что сам сюжет движется по спирали, а не по прямой.
— То есть вам важно было передать в этом романе нелинейность времени?
— Да, линейности меньше, чем могло бы быть в более традиционных вещах, но тем не менее есть общая канва и линия. Далее — музыка, которая способна стать способом мышления, и экзистенциальной опорой, и утешением. Сюда же можно отнести попытку воссоздания реальных ситуаций и вместе с тем создание ситуаций очень условных. Столица Германии выступает как сложный культурный узел с вплетенными в него следами истории и бытовыми подробностями, героев отличает внутренний поиск и внешняя хаотичность, присущие зачастую тем эмигрантам, чей бэкграунд обнаруживает сильное влияние постсоветской культурной травмы. Но в романе есть и совсем другие места, выдуманные населенные пункты на постсоветском пространстве, впрочем, списанные с реальных.
— По вашему впечатлению, считываются ли эти непростые смыслы теми, кто профессионально анализирует литературные произведения?
— Я всегда рад трактовкам. Ольга Балла выделяет эмигрантскую составляющую и нетривиальность высказывания. Денис Ларионов проводит параллели с Музилем, подчеркивая, что «Некоронованные» стремятся вместить целую эпоху и способ думать внутри нее. Лестно слышать. Музиль — мастер очень требовательной прозы: у него длинные смысловые траектории, переходы от быта к абстракции, сочетание иронии и серьезности. Центральный герой, как мы знаем, может быть принципиально не закреплен — он существует в состоянии возможностей. У меня герой-наблюдатель, вокруг которого клубятся разговоры. Мы видим ворох интеллектуальных столкновений, выплывают из небытия исторические фигуры, звучат размышления о времени, памяти, любви, культуре. Нестабильность идентичности — отчасти и его диагноз.
Роман не сводится к историям из эмигрантской жизни или узконаправленным размышлениям о неких лузерах. Разные волны эмиграции, культурные и исторические пласты становятся не фоном, но способом показать устройство современного опыта. Важна, вероятно, и многоголосная, медленная ткань, не сводимая к сюжету. Мысль важна не меньше фабулы — в образах, в языке, в рефлексии.
— Творчество — помощь или «обременение» в том, чтобы обрести новую почву под ногами и новые на этой почве возможности? Ведь оно требует не самых практичных в бытовом отношении занятий…
— Наверное, и то и другое. Творчество редко делает жизнь проще в бытовом смысле. Оно требует времени, внутренней дисциплины и готовности долго заниматься тем, что не приносит мгновенного результата. Но именно творчество помогает обрести внутреннюю устойчивость. Когда появляется возможность создавать что-то новое, исчезает ощущение потерянности.
— Первая ваша книга — как она появилась?
— Первая публикация состоялась в Риге в 1986 году. На рубеже нулевых меня уже публиковали в разных местах: в «Крещатике», в Риге в журнале «Даугава», на Урале, в Израиле. Были интересные отзывы. С момента отъезда в Германию появилось немало новых вещей. Редакция франкфуртского журнала «Литературный европееец», где мои стихи печатались регулярно большими порциями и даже, скажу без всякого кокетства и бахвальства (просто не всяким редакциям это свойственно), где ко мне обращались за новыми, — задумала свою поэтическую серию, которую предполагалось оформить в духе, схожем с библиотекой «Огонька». Однако до выхода книжки в серии «Европейца» дело не дошло. Рукопись увезла одна коллега в свой родной город, украинскую Винницу, где эти тексты и превратились в сборник «К чаю в пять». Вышла книжка небольшим тиражом — как выразился бы критик Александр Люсый, остропарадоксальным, — но тем не менее о ней писали. В частности, на сайте кафедры славистики Университета Гумбольдта. Следующие книжки стихов выходили в Москве, Берлине и Киеве.
— Важная часть вашего творчества — музыка. Причем это не только работа профессионального музыканта и преподавателя, но и литературное ее воплощение. Как происходит взаимовлияние этих двух видов искусства? О том, что оно происходит, свидетельствовала уже ваша книга «Лабиринты русского танго», в которой вы анализировали творчество Оскара Строка, Эдди Рознера, Генриха Варса, Ежи Петерсбурского…
— Я никогда не воспринимал музыку исключительно как предмет анализа. За каждой партитурой стоят человеческие судьбы, исторические обстоятельства, драматические биографии. Именно поэтому меня интересуют книги о музыкантах. В «Лабиринтах русского танго» хотелось показать не только историю жанра, но и культурную атмосферу эпохи, судьбы людей, которые эту музыку создавали. Музыка и литература постоянно обогащают друг друга, давая эмоциональную энергию и возможность осмысления. Один вид искусства помогает понимать другой. Музыка учит слышать интонацию текста, а литература — видеть человеческую историю за музыкальными произведениями.
Хочу добавить, что Cтрок — не только рижская достопримечательность, как о нем, по-моему, еще в 1930-х гг. говорили местные журналисты, но и большая тема для меня. Он человек, за чье восстановление в Союзе композиторов Латвии в 1960-х тщетно ратовал едва ли не в одиночку мамин педагог Печерский. Он музыкант, без которого ни русского, ни финского танго не существовало бы в том виде, в каком мы знаем эту музыку. И еще Строк пытался быть издателем журналов и книг.
Петерсбурский — тоже примечательная фигура. Благодаря русской подтекстовке «Последнего воскресенья» в его истории косвенно маячит фигура И. Альвека, объявившего себя, как известно, борцом за Хлебникова, маячит и Вертинский, которому Петерсбурский аккомпанировал, — одним словом, есть свой литературный контекст.
В случае со Строком я считал нужным приводить в порядок тексты его танго и переводить их на немецкий. Чтобы, к примеру, из неловкой, домотканой, чересчур бытовой фразы «Мусенька родная», возникшей наскоро, появилась «Музыке доверься», сохраняющая родной слог «мус», эквифонически резонирующая со словом «сердце». И, наконец, чтобы потом, уже благодаря немецкому тексту, появилась возможность перевести дальше на итальянский (спасибо коллеге из Ареццо), благо Строк дал своей вещи еще дополнительное итальянское название.
— Ваша книга об Эдди Рознере — первая большая книга на русском языке о первом джазовом виртуозе довоенной Европы, одной из самых загадочных фигур советского джаза. В ней множество редких и совершенно неизвестных материалов о Рознере. Как появился ее замысел и как вы его воплощали?
— Уже в середине 1980-х лично мне стало понятно, что в истории советского джаза есть лакуны, фигуры умолчания. Начало собственным поискам было положено знакомством только с именем, о котором практически ничего невозможно было узнать — никто не мог дать толкового ответа. Планов не было. Просто искал в архивах, библиотеках, работал с газетами, фотографиями, документами, воспоминаниями современников.
Новым приближением стало создание провозглашенного мной еще в конце девяностых и зарегистрированного в 2003 году International O. Strock / E. Rosner Society. Тот факт, что истории этих двух музыкантов непосредственно связаны с Германией, с Берлином, только стимулировал процесс. Чем больше я занимался историей джаза, тем сильнее поражало, насколько мало известно о Рознере.
Заказ на книгу пришел в каком-то смысле неожиданно: обратились из Нижнего Новгорода, где издательство «Деком» уже давно делало серию «Имена». Я знал о «Декоме», двухтомник Паустовского случилось даже непосредственно оттуда привозить с оказией, поскольку чудесное издание было, не просто хорошо оформленные главы из «Повести о жизни», но истинный подарок для исследователя — с научным аппаратом, с комментариями, фотографиями и свидетельствами. Мне тоже хотелось не просто написать биографию, а вернуть читателю живого человека.
На момент написания книги я уже был лично знаком и с дочерью Рознера Ириной, родившейся в Магадане. Драматург Александр Мерлин, коллега Рознера, стал членом Содружества русскоязычных литераторов Германии, в которое и я вошел. Имело место общение с рядом других людей, к которым можно было обратиться. Замечательный филофонист Макаров свел меня с рознеровским конферансье, у которого сохранились и уникальные записи оркестра, и фотоматериалы. С кем-то познакомил Анисим Гиммерверт — мне случалось его консультировать по теме Строка, а теперь он сам рекомендовал меня. В ходе непосредственной работы над книгой с привлечением немецких, польских и прочих источников, на подготовку которой отводился год — хотели успеть к столетию «царя советского джаза», — удалось выйти на многих людей. Координаты некоторых у меня уже были и ждали своего часа.
Исследования темы не закончены, я продолжаю их. Уже удалось установить мемориальную доску Рознеру на том доме, где он провел свое раннее детство, а в 2021 году, не без усилий и инициативы президента кураториума упомянутого рознеровского общества Елены Соломинской (она трагически ушла из жизни в результате взрыва жилого дома в Дюссельдорфе), был создан берлинский The Oskar Strock & Eddie Rosner Orchestra.
— Среди ваших занятий есть и административная деятельность — впрочем, напрямую связанная с творческой. Как появился СЛоГ, что это за объединение?
— Если совсем коротко, СЛоГ — условная аббревиатура уже упомянутого мной Содружества (русскоязычных) литераторов объединенной Германии. Возникло Содружество в 2009 году из понимания, что русскоязычным литераторам Германии необходима площадка для общения, совместных проектов и профессионального диалога. Это не закрытый клуб, а пространство сотрудничества, и, конечно, создан он по принципу творческого союза, НКО.
Мы стараемся организовывать чтения, конкурсы, мастерские, встречи, фестивали — прежде всего следует назвать «Дирижабль», прошедший впервые в 2019 году на пяти берлинских площадках, длившийся несколько дней, собравший десятки авторов. Стремимся выпускать сборники, быть арт-платформой, помогать новым авторам находить своего читателя и создавать культурные связи между Германией и русскоязычным миром. Недаром мы ведем свой отсчет от того Союза писателей и журналистов, который создавали в Берлине И. Гессен и Ю. Айхенвальд. Содружество ставит перед собой задачу соединить разрозненные голоса.
Речь также идет о попытке удержать нечто еще менее уловимое — энергию. Многие боятся формализации, считая, что она неизбежно ведет к утрате интриги и той самой энергии, ради которой все и затевается. Однако энергия, лишенная формы, подвержена рассеиванию. В любом случае важна воля к эксперименту. С вниманием к тому, что возникает в процессе.
Мне кажется, что СЛоГ сейчас представляет собой очень интересный организм. Как не сказать, что в нем такие авторы, как вы, Татьяна, с вашим супругом Владимиром Сотниковым, или Виктор Ерофеев. Есть и иностранные члены, например, Максим Шраер.
— Как вам видится дальнейшее развитие в Германии литературы на русском языке и каковы ваши собственные планы литературного будущего?
— Мне кажется, что она постепенно перестает быть литературой эмиграции в привычном смысле слова. Сегодня возникает самостоятельное явление — русскоязычная европейская литература, которая существует одновременно в нескольких культурных контекстах. Она становится все более разнообразной и самостоятельной.
Что касается моих собственных планов, то мне хотелось бы и продолжать работать над художественной прозой, вообще, делать что-то в области изящной словесности, и возвращаться к книгам, посвященным истории культуры и музыки. Пока есть ощущение, что многие важные сюжеты еще ждут своего рассказчика.
