Трагедия правления Николая I, начавшегося с вынужденного кровопролития и в итоге обратившегося в «лицедейство», о котором столь сурово высказался Тютчев. Для нового импульса развития понадобилось поражение в Крымской войне, ускорившее отмену крепостного права.

Декабристы, которых русская историческая и литературная традиции столь долго венчали лаврами героев, — что мы о них знаем, кроме их «благородных порывов» и разрозненных политических программ? Пожалуй, вот это: «Умрем! Ах, как славно мы умрем!» — повторял князь Александр Одоевский на собрании заговорщиков накануне 14 декабря[1]. Но то, что позволительно поэту, недопустимо офицеру Русской Императорской Армии: вести на смерть вверенных и доверяющих ему солдат, при неясных политических и военных целях, с которыми мятежники так и не смогли определиться. Успешные предшественники князя вели своих солдат не умирать, а менять правительство.

Возможно, князь Одоевский творчески перефразировал известное ему римское выражение «morituri te salutant» — «Идущие на смерть приветствуют тебя!» Предупреждения о том, чем опасны подобные реконструкторские игры, звучали задолго до 14 декабря. Вера в великие победы любой ценой способна истреблять целые цивилизации. В 1817 году Михаил Лунин передал парижскую беседу с графом Сен-Симоном, который сказал будущему декабристу: «Со времени Петра Великого вы все более и более расширяете свои пределы, не потеряйтесь в безграничном пространстве. Рим сгубили его победы; учение Христа взошло на почве, удобренной кровью. Война поддерживает рабство; мирный труд положит основание свободе, которая есть неотъемлемое право каждого»[2].

Лунин записал этот разговор. Он оказался достаточно наблюдательным человеком. Но недостаточно рассудительным, чтобы отказаться от участия в декабрьской авантюре 1825 года. А возьми декабристы верх, дело не обошлось бы прекрасной и умеренной «Конституцией» Никиты Муравьева с выходом на парламентскую монархию. Надо признать: дикий сплав либеральных мечтаний, патриотических иллюзий и «славных смертей», о которых с восторгом изрекали заговорщики — это прямой путь к диктатуре Пестеля с грядущими экспериментами по отмене частной собственности и жестокому подавлению автономии народов.

Впрочем, опытный полигон по жертвоприношениям был задействован ранее 14 декабря, в сентябре 1825 года, когда в Санкт-Петербурге состоялся знаковый поединок, повлекший гибель обоих дуэлянтов — молодых офицеров Константина Чернова и Владимира Новосильцова.

Чернов родился около 1803 года в многочисленном семействе Пахома Кондратьевича Чернова, заслуженного генерала, и его супруги Агриппины Григорьевны (внучки архитектора Доменико Джованни Трезини), у которых было девять детей. Пахом Кондратьевич Чернов (1765—1827) — генерал-аудитор первой армии, участник Отечественной войны 1812 года. В чине полковника был начальником 14-й дружины Санкт-Петербургского ополчения. Награжден орденом Святого Георгия 4-й степени 3 января 1813 года «в воздаяние ревностной службы и отличия, оказанного в сражении против французских войск 1812 года октября 6, 7 и 8 при Полоцке, где, находясь под командою генерал-майора Гамена, примером своим побуждал подчиненных к храбрости и мужеству, со стрелками был на неприятельской батарее и прогнал его с оной»[3].

Новосильцов происходил из древнейшего дворянского рода, являясь наследником огромного состояния, а его матерью была старшая из дочерей директора Академии Наук, графа Владимира Григорьевича Орлова, Екатерина (7.11.1770 — 31.10.1849) — крестница Екатерины II и фрейлина ее двора. Она обвенчалась 10 июня 1799 года с бригадиром Дмитрием Александровичем Новосильцовым (1758 — 16.09.1835) в церкви Святого Благоверного князя Владимира села Семеновского, Серпуховского уезда Московской губернии. «В июне 10. Женился гвардии Измайловскаго полку отставной бригадир Дмитрий Александров сын Новосильцов первым браком, понял за себя его Сиятельства графа Владимира Григорьевича Орлова — дочь Ево девицу графиню Екатерину, о коих и надлежащий обыск с поруками чинен был»[4].

Однако супруги не сошлись характерами. У Дмитрия Александровича к тому времени уже была побочная семья — дети, получившие фамилию Васильцовских. Его побочная дочь впоследствии вышла замуж за исторического романиста Загоскина, которого надменный тесть будет попрекать бедностью. К тому же Дмитрий Александрович отличался вспыльчивым нравом. Супруги не смогли ужиться под одной кровлей. В 1800 году, сразу после рождения единственного сына Владимира, они разъехались. Граф В. Г. Орлов отдал внука на воспитание в иезуитский пансион аббата Николя в Петербурге, возлагал на него большие надежды. Обратной стороной блестящей медали жизни юного аристократа стала его всевластная мать. В 1822 году дочь и внук жили в московском особняке старого графа. В Исповедной ведомости Николаевской церкви, что в Хлынове, находим двор № 7: «Его сиятельство граф Владимир Григорьевич Орлов 80 лет. Бригадирша Екатерина Владимировна Новосильцова 49 лет. Ея сын Владимир Димитриевич Новосильцов 29 лет. Ея племянники девицы Екатерина 18 лет, Елисавета 16 лет, Владимир 12 лет Петрович Давыдовы»[5].

Все предвещало В. Д. Новосильцову блестящую будущность — происхождение, богатство, отличная учеба, прекрасный и добродушный характер, служба в Лейб-Гвардии, карьера флигель-адъютанта императора Александра I, а впоследствии, возможно, наследование титула и фамилии графов Орловых. На свою беду он познакомился с шестнадцатилетней Катей Черновой, дочерью генерала Пахома Кондратьевича Чернова и жены его Агриппины Григорьевны. Поместье Черновых располагалось под Петербургом близ села Рожествена, и туда зачастил Новосильцов. В этих местах, впоследствии описанных Набоковым, в августе 1824 года состоялся сговор и домашнее обручение Владимира с красавицей Екатериной. Поручик Новосильцов обращался с нею как с нареченной невестой, возил в кабриолете по ближайшим окрестностям, и на январь 1825 года была назначена свадьба. Однако мать флигель-адъютанта решительно воспротивилась этому браку. «Могу ли я согласиться, чтобы мой сын, Новосильцов, женился на какой-нибудь Черновой, да еще вдобавок на Пахомовне, никогда этому не бывать, — якобы заявила Екатерина Владимировна. — Не хочу иметь невесткой Чернову Пахомовну — экой срам!»[6]

Под предлогом болезни отца Новосильцова вызвали в Москву, где ему пришлось подчиниться материнской воле. Узнав об отказе жениха, семейство Черновых было в негодовании. В ноябре 1824 года брат Екатерины Сергей писал другому брату, Константину, подпоручику Лейб-Гвардии Семеновского полка и члену тайного Северного общества будущих декабристов: «Желательно, чтобы Новосильцов был наш зять; но ежели сего нельзя, то надо сделать, чтоб он умер холостым». В декабре Константин и Сергей Черновы приехали к Новосильцову требовать от него выполнения данного обещания и дали ему полгода на размышления. Отец согласился на брак, но мать категорически возражала.

Владимир медлил с окончательным решением, и отец Черновых будто бы приказал своим четырем сыновьям драться на дуэли с Новосильцовым по очереди. Если же они все погибнут, заявил суровый генерал, он сам вызовет обидчика на поединок. По другим, более правдоподобным предположениям, к дуэли Константина подталкивал его друг и родственник Кондратий Рылеев[7]. 8 сентября 1825 года Константин Чернов вызвал Новосильцова на дуэль, которая должна была состояться в Москве. Московской полиции удалось предотвратить поединок, и тогда противники укатили в Петербург.

Частный конфликт обернулся смертельным противостоянием с политическими претензиями. Чернов составил предсмертную записку, в которой говорилось: «Стреляюсь на три шага, как за дело семейственное; ибо, зная братьев моих, хочу кончить собою на нем, на этом оскорбителе моего семейства, который для пустых толков еще пустейших людей преступил все законы чести, общества и человечества. Пусть паду я, но пусть падет и он, в пример жалким гордецам, и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души»[8].

Новосильцов был превосходным фехтовальщиком, но поединок на пистолетах не оставлял ему шансов. Дуэль была назначена на утро 10 сентября на условиях, которые оказались смертельными, хотя расстояние в три шага было по настоянию секундантов увеличено до восьми шагов. Чернов выбрал одним из своих секундантов Кондратия Рылеева. И Рылеев, называвший себя другом Чернова, ничтоже сумняшеся подписал такую бумагу: «Мы, секунданты нижеподписавшиеся, условились: 1) Стреляться на барьер, дистанция восемь шагов, с расходом по пяти. 2) Дуэль кончается первою раною при четном выстреле; в противном случае, если раненый сохранил заряд, то имеет право стрелять, хотя лежащий, если же того сделать будет не в силах, то поединок полагается вовсе и навсегда прекращенным. 3) Вспышка не в счет, равно осечка. Секунданты обязаны в таком случае оправить кремень и подсыпать пороху. 4) Тот, кто сохранил последний выстрел, имеет право подойти сам и подозвать своего противника к назначенному барьеру»[9].

В 6 часов утра противники сошлись в парке Лесного института в окраинах Петербурга. Секунданты привезли три ящика шампанского, все еще надеясь на мирный исход дуэли, но поединок завершился иначе. Пистолеты грянули одновременно; Чернов и Новосильцов упали. Чернова, раненного в голову, Рылеев отвез на его квартиру в казармы Семеновского полка. Новосильцову пуля попала в бок, и его перенесли в соседнюю корчму, крытую соломой, где не было даже кровати. Раненого пришлось уложить на биллиардный стол — Новосильцов был нетранспортабелен.

Умирающие противники послали друг другу слова прощения. Они оказались духовно выше своих родителей, толкнувших офицеров на смертельный поединок, и друзей, не удержавших их от пагубного решения. Через четыре дня, 14 сентября 1825 года, Новосильцова не стало. Спустя восемь дней после этого скончался и жестоко страдавший Чернов. Рылеев написал прочувствованные стихи «На смерть Чернова». Винил ли он себя в этой трагедии?

Показательно, что настоящую помощь семье Черновых оказал наследник престола, будущий император Николай Павлович, приславший Черновым 4000 рублей. Этот жест Николая, возможно, нанес упреждающий удар по планам заговорщиков: подлинную справедливость и милосердие демонстрировали не они, а правящая династия. Такую же сумму собрали для Черновых гвардейские офицеры. На похоронах Константина Чернова на Смоленском кладбище, где могила его близ церкви сохранилась по сию пору, участвовали сотни человек: общественное мнение было на стороне Чернова, защищавшего честь сестры.

«А вот я вам расскажу, как развивались перед 14 декабря, — пишет Андрей Андреевич Жандр, — партия аристократическая и партия либеральная. Всем известна история дуэли между Черновым и Новосильцовым. До такой степени общество было настроено в смысле идей демократических и революционных, что все было против аристократии, которая, как плющ какой-нибудь около дерева, всегда и всюду вилась около престолов. Отец Чернова был генерал-майор; у него было семь сыновей и одна дочь. Я знавал ее, она была очень хороша, можно сказать, красавица. Новосильцов влюбился и, уже сосватавшись и бывши женихом девушки, так что он ездил с ней вдвоем по городу, должен был изменить по воле строгой и безумной матери своему слову; она не позволила сыну жениться… Из-за этого вышла дуэль. Старик генерал Чернов сказал, что все его семь сыновей станут поочередно за сестру и будут с Новосильцовым стреляться и что если бы все семь сыновей были убиты, то будет стреляться он, старик. Дело совершилось так: Новосильцов стрелялся с старшим Черновым. Оба были ранены насмерть. Новосильцов умер прежде. Похоронный поезд его, как аристократа, сопровождало великое множество карет, — поверить трудно; это взбудоражило все либеральные умы; решено было, когда Чернов умер, чтобы за его гробом не смело следовать ни одного экипажа, а все, кому угодно быть при похоронах, шли бы пешком, — и действительно страшная толпа шла за этим хоть и дворянским, но все-таки не аристократическим гробом — человек 400. Я сам шел тут. Это было что-то грандиозное»[10].

«Мать плачет — что река льется; жена плачет — что ручей течет; невеста плачет — как роса падет: взойдет солнце — росу высушит»… Екатерина Чернова спустя семь лет вышла замуж за генерала Николая Михайловича Лемана и оставила в счастливом браке 8 детей[11].

Прах Новосильцова перевезли в Москву и похоронили в соборе Новоспасского монастыря. Безутешная мать соорудила над могилой сына великолепное надгробие с эпитафией, в которой полагала «единственное утешение только в молитве о нем и в надежде, на непоколебимой вере основанной, обрести его в жизни безмятежной, а земной для себя покой — здесь же». Но земного покоя им не было. Новоспасский монастырь был закрыт в 1918 году, на его территории устроен советский концлагерь, впоследствии — женская тюрьма. Монастырское кладбище было полностью уничтожено. Уцелел только демонтированный памятник Новосильцовых.

«Лишившаяся единственного детища, Новосильцова вся предалась Богу и делам милосердия и, надев черное платье и чепец, до самой кончины траура не снимала». В гибели сына она винила только себя. На месте дуэли и смерти сына в Петербурге Екатерина Владимировна выстроила церковь Святого Владимира Равноапостольного (Новосильцовскую) на Сампсониевском проспекте и основала Орлово-Новосильцовское благотворительное заведение «для престарелых и увечных мужчин всех сословий». На это строительство и содержание она истратила 1 миллион рублей.

Не снимая траура, Екатерина Владимировна до глубокой старости сохраняла острый ум и живую память, жертвовала средства на содержание благотворительных заведений, деятельно помогала многим своим родственникам — как богатым, так и бедным.

В метрической книге Никитского сорока Сергиевской на Дмитровке церкви находим запись: «31 октября 1849 года умерла, 3 ноября погребена. Бригадирша и кавалерственная дама Екатерина Владимировна Новосильцева, 79 лет, от воспаления. Исповедывал и приобщал Введенской в Барашах протоиерей Симеон Иоаннович. Погребал Его Высокопреосвященство митрополит Московский и Коломенский Филарет соборне, в Новоспасском монастыре»[12].

Так закончилась эта история «самой жестокой дуэли» в истории России XIX века. В ней не было и не могло быть «победителей». Только проигравшие. Как и в истории с восстанием декабристов…

[1] 14 декабря 1825 и император Николай: По поводу книги барона Корфа. London, 1858. С. 77.

[2] Эйдельман Н. Я. Лунин. М., 1970. С. 52—53.

[3] Чернов А. Ю. Из семейного архива рода Черновых // nestoriana.wordpress.com/2018/02/21/chernovy_fotografii/.

[4] Центральный Государственный архив г. Москвы (далее — ЦГАМ). 203-745-905. Л. 73—73об.

[5] ЦГАМ. 203-747-2069. Л. 193об., 195.

[6] Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. Л., 1989. С. 291.

[7] Серых В. О. Дуэль В. Новосильцева и К. Чернова в мемуарно-эпистолярном дискурсе 1820-х годов // INIТIUM. Художественная литература: опыт современного прочтения: сборник статей молодых ученых. Выпуск 5. Екатеринбург, 2022. С. 291; Шубинский С. Н. Дуэль Новосильцева с Черновым // Исторический вестник. Т. 84. СПб., 1901. С. 591—602.

[8] Бартенев П. И. Девятнадцатый век: исторический сборник, издаваемый Петром Бартеневым. М., 1872. С. 333—334.

[9] Востриков А. В. Книга о русской дуэли. СПб., 1998. С. 90.

[10] Смирнов Д. А. Рассказы об А. С. Грибоедове, записанные со слов его друзей // Грибоедов в воспоминаниях современников. М., 1980. С. 249—250.

[11] Леман Е. П. По страницам семейного архива // Известия Русского генеалогического общества. Вып. 6. СПб., 1996. С. 64—72; Леман Е. П. Архитектор Трезини и его потомки в России // Генеалогический Вестник. № 7. СПб., 2012. С. 44.

[12] ЦГАМ. 203-745-446. Л. 611об.—612.