В конце июля 1945 года в лагере военнопленных № 115, расположенном в американской оккупационной зоне Германии в баварском Ганакере под Ландау на Изаре (в 115 км северо-восточнее Мюнхена), находились примерно 6 тыс. власовцев под командованием генерал-майора Михаила Алексеевича Меандрова, бывшего царского офицера, отличившегося на полях сражений Первой мировой войны. Призванный в 1918 году по мобилизации в качестве «военспеца» в Красную армию, он стал кадровым командиром, досрочно заслужив в РККА звание полковника и орден Красной Звезды на финском фронте.
В немецком плену Меандров показал себя убежденным противником колхозно-сталинской системы, пожелавшим использовать любые возможности для борьбы с большевиками. В конце 1943 года Михаил Алексеевич вступил в Национально-Трудовой Союз (НТС), и сделанный выбор вскоре привел сына московского священника в ряды власовской армии с производством в генерал-майоры и назначением на должность начальника 1-й объединенной Офицерской школы Вооруженных Сил (ВС) народов России[1]. После перехода 9 мая 1945 года с военнослужащими Южной группы ВС КОНР в американскую зону в районе Чешского Крумлова их последний командир предпринимал отчаянные усилия, чтобы сохранить дисциплину и организацию своей общевойсковой группы. Тогда в случае военного конфликта между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции можно было развернуть русскую бригаду или дивизию для возобновления боевых действий с целью свержения власти ВКП(б) на родине. «Цель наша, основанная на [Пражском] манифесте КОНРа — борьба за установление национального строя в России на демократических началах», — твердо заявлял генерал перед строем своих солдат и офицеров.
Идеалист Меандров, слабо разбиравшийся в большой политике великих держав, искренне верил в предоставление американцами убежища всем противникам ВКП(б), оказавшимся по западную сторону зональной границы. В предвоенное десятилетия сталинская власть унесла миллионы жизней[2], вынуждая десятки миллионов людей жить в страхе, лжи, лицемерии и состоянии фальшивого энтузиазма по поводу эфемерных успехов социалистического строительства. «Широка страна моя родная, много тюрем в ней и лагерей, я другой такой страны не знаю, где б так сильно мучали людей», — надрывно пели власовцы (надо заметить, с достаточными к тому основаниями)[3]. Но судьба граждан СССР, оказавшихся после капитуляции Германии в союзных зонах оккупации, была предрешена печально известными ялтинскими соглашениями от 11 февраля 1945 года, а также устными договоренностями глав государств антигитлеровской коалиции. Вместе с тем здесь необходимо отметить, что американцы в случае с большой группой «перемещенных лиц», содержавшихся в Ганакере, вероятно, старались максимально оттянуть неизбежную экстрадицию, поэтому вопреки категоричным приказам Меандрова часть пленных благополучно сумела сбежать еще летом 1945 года.
Жизнь в лагере шла неторопливо, пленные коротали досуг за настольными играми, устраивали концерты, учили английский язык. Семейных дважды в неделю навещали жены и дети. В походном храме совершали богослужения клирики Русской Православной Церкви За границей (РПЦЗ), приезжавшие из Мюнхена, в том числе хорошо известный священник Александр Киселев, оставивший трогательные воспоминания о духовном окормлении «подсоветских» людей, многие из которых только в рядах власовской армии задумались о Боге и вере. «Вчера днем в нашей церкви отчаянно служили, — писал 9 июля в дневнике рядовой 2-го батальона 3-го полка 2-й пехотной дивизии Мишутенко. — Один майор пел какой-то акафист. Небольшой бас его звучал с дрожью, почти трагично, призывая к молитве. Но приход небольшой. Люди больше вертятся у ворот». Меандров часто посещал богослужения и причащался Святых Христовых Таин у отца Александра. «Тяжело генералу держать в дисциплине весь лагерь, — сообщал Мишутенко. — Он исхудал весь, почернел — тоже нервы. Каждый день приносит для него массу неприятностей».
По свидетельству донского казака и известного участника Белого движения на Юге России, Генерального штаба генерал-майора Сысоя Бородина[4], присоединившегося к власовцам, Меандров в одной из речей заявил, обращаясь к своим солдатам и офицерам с разъяснением ситуации:
«1. Кто мы? Мы, старая и новая эмиграция, составляем одну общую семью политических противников советского режима на родине. Как политические эмигранты, мы должны добиваться соответствующих прав убежища. Старые эмигранты этим правом пользуются, поэтому они исключены из постановления Ялтинской конференции о возвращении советских граждан в СССР. По этому постановлению, все русские, оказавшиеся после 1941 года за пределами СССР, подлежат возвращению на родину, если они не будут необходимы для американских оккупационных войск. Благодаря этой оговорке, можно всех русских, не желающих возвращаться в СССР, подвести под категорию „нужных“ американцам.
- Как показать нам самих себя американцам, чтобы они признали нас за нужных? Для этого необходимо показать свою организованность, дисциплину, внутренний порядок и т. п. Затем — трудоспособность и инициативность, честность и т. д.
- Некоторые (207 человек) изъявили желание вернуться в СССР. Список их отослан. Некоторые из них передумали и желают остаться вместе с нами».
12 июля Ганакер посетил полковник из штаба XII армейского корпуса 3-й армии США. Офицер, как рассказывал Бородин, задал Меандрову пять вопросов и получил от него лаконичные ответы:
«1) Ведется ли у вас в лагере военная подготовка?
— Нет, не ведется, да и в условиях плена ее и вести невозможно.
2) Ведется ли у вас политическая работа?
— Нет, никакой политической работы не ведется[5].
3) Пойдете ли вы воевать с Японией?
— Да, против Японии, как врага России, пойдем, но для этого нас слишком мало и нужно время на подготовку.
4) Пойдете ли вы [воевать] против русских?
— Мы против правительства СССР, но не против русского народа.
5) Согласны ли вы вступить в американскую армию на тыловую службу?
— Согласны».
От возвращения в СССР генералы и старшие офицеры ВС КОНР отказались, заявив о готовности умереть в Ганакере. 18 июля в письме к своей старой знакомой Екатерине Свербеевой, жившей тогда в Мюнхене и передававшей в лагерь небольшие посылки, Михаил Алексеевич писал:
«С каждым днем все труднее и труднее становится держать в руках людей, неопределенность положения которых делает их не вполне нормальными. Всевозможные вздорные слухи, некоторые явно враждебного и провокационного порядка, возбуждают умы. Нужен большой такт, твердая воля и большая вера в правоту и успех дела, чтобы влиять на эту массу. У меня, как и у всякого человека, есть предел этим положительным качествам. Нередко задаешься себе вопросом: „выдержишь ли?“ Поддержка окружения слабая, большинство пытается идти своим, кажущимся или более легким путем. Отсюда недоверие, скрытое недовольство. Меня понимает и поддерживает молодежь. Это радует. Пока не падаю духом».
23 июля в Ганакер приехали представители СССР, призывавшие соотечественников как можно скорее возвращаться домой. «Вас ждет и зовет родина!»[6] — вдохновенно говорили полномочные посетители, носившие новую форму с золотыми погонами. Слушателям раздавали свежие номера газеты «Вести с родины». Листая ее страницы, власовцы интересовались вопросом о том, распущены ли колхозы в СССР, и выражались нецензурными словами в адрес генералиссимуса Иосифа Сталина. Группу пленных, пожелавших репатриироваться, американцы отселили в отдельный блок, над которым вскоре взвился красный флаг. Всего из Ганакера добровольно выехали в восточную оккупационную зону Германии 418 человек — примерно 6—7 % от общей численности личного состава группы Меандрова. В три раза больше людей сбежали. Через несколько дней американская администрация во главе с подполковником Бреноном ликвидировала военизированную организацию власовцев, очевидно, под давлением советской стороны. «Сегодня последний день существования РОА. Все знаки [различия] снимаются», — записал генерал Бородин в дневнике 26 июля.
Старшие начальники во главе с Меандровым еще попытались сохранить кадры общевойсковой группы при помощи организации офицерского резерва и десяти строительных рот (по 300—350 человек), каждой из которых дополнительно придавалась резервная рота. В итоге к 1 августа в Ганакере, по разным оценкам, оставались примерно от 3,6 тыс. до 4,3 тыс. власовцев, включая шесть генерал-майоров: Меандрова, Георгиевского кавалера Андрея Севастьянова[7] и бывшего полковника Красной армии Владимира Арцезо[8], имевших гражданство СССР, а также белоэмигрантов — Бородина, Георгиевских кавалеров Владимира Ангилеева и Владимира Белогорцева.
6 августа генералов, переодетых в цивильную одежду, вывезли из Ганакера и отправили под Пассау в лагерь для немецких военнопленных Поккинг (140—145 км северо-восточнее Мюнхена). Старшим офицером в Ганакере остался бывший полковник Красной армии Андрей Нерянин, вступивший с тем же чином во власовскую армию зимой 1945 года. Он немедленно разрешил побеги, и ночью 8 августа из лагеря бежали около пятисот пленных, скрывшихся в районе Мюнхена. Около двухсот человек, включая группу полковников и подполковников, выехали в восточную зону, приняв для себя решение о добровольной репатриации.
18—19 августа история лагеря Ганакер завершилась. Американцы направили оставшихся рядовых, унтер-офицеров и офицеров в разные места содержания: одних — в лагерь № 22 под Регенсбург (в 110—120 км северо-северо-восточнее Мюнхена), других — в Зондорф под Пассау, чтобы зимой объединить их в баварском Платтлинге. В сентябрьские дни регенсбургскую группу пополнили власовцы, вернувшиеся за американскую проволоку с сезонных полевых работ у местных бауэров, и примерно 450 военнослужащих, служивших в конце войны в частях ВВС КОНР генерал-майора Виктора Мальцева. Из лагеря № 22 американцы постепенно освобождали инвалидов, больных лиц и старых эмигрантов. Бежали из Регенсбурга трое власовцев[9], а на родину уехали 132 человека. В то же время большинство солдат и офицеров от добровольной репатриации решительно отказывались, рассчитывая остаться в эмиграции. Многие из них мечтали о восстановлении военных кадров власовской армии в рамках какой-то новой организации.
Надежды и слухи служили утешением. «Странно, что подсоветские люди, прожив по 30 лет под ужасным режимом, наивно верили обещаниям и гарантиям представителей демократических стран, — писал в дневнике власовский капитан из белых воинов. — В этом отношении [старые] эмигранты, прожившие 30 лет за границей, знали, что слово ДА в демократических странах может означать ДА и НЕТ». Но граждане СССР свято верили в права и свободы, провозглашенные на Западе. «Передав свою судьбу в руки демократического правительства США, мы как политические эмигранты вместе со всеми русскими людьми, не пожелавшими возвращаться в Советскую Россию, подпадаем под охрану общепризнанных законов и можем быть уверены, что наша судьба разрешится в благоприятном для нас смысле», — полагал Меандров. Ни он, ни его подчиненные ничего не знали о ялтинских соглашениях.
11 октября зондорфскую группу в количестве 1750 человек перевезли в лагерь № 431 в Платтлинге, находившийся примерно в 125—130 км северо-восточнее Мюнхена. Группу из шести генералов с ноября содержали в лагере № 26 в Ландсхуте (70 км северо-восточнее Мюнхена). Меандров продолжал вести конспиративную переписку с председателем НТС корнетом Виктором Байдалаковым при посредничестве Ариадны Ширинкиной — старой союзной подпольщицы, теперь убедительно игравшей роль невесты Михаила Алексеевича. Свидания им давали, но заключение брака откладывалось.
24 ноября в Платтлинг американцы перевели пленных из Регенсбурга, и к зиме 1946 года объединенная группа власовцев насчитывала примерно 3,3 тыс. человек. Рассчитанный на 10 тыс. заключенных полупустой лагерь делился на десять отделов: русские занимали 1-й, 4-й и 9-й блоки, куда поступали не только военнослужащие власовской армии, но и бывшие восточные добровольцы германских Вооруженных Сил. Вскоре сотрудники комендатуры начали анкетирование военнопленных, очевидно, отбирая кандидатуры для предстоящей репатриации. При этом никто не знал, какие ответы следует давать, чтобы избежать выдачи, в том числе по главному вопросу — о причинах вступления в РОА. Настороженное отношение вызывали опросы исключительно бывших красноармейцев.
Генерал Меандров и его соратники неоднократно подавали заявления и письма с изложением истории РОА и разъяснением своей позиции. «Нас обвиняют в измене и называют наемниками немцев, — писал 4 января 1946 года Михаил Алексеевич. — Нас легко можно обвинить в этом, если судить внешне и не понять нашей борьбы. Мы готовили себя для борьбы как третья сила. Не немцам помогали мы! Им же, как говорят, „ни Бог, ни черт помочь не мог“, когда мы собирали свои силы. Мы должны были выступить, когда судьба Германии была уже решена». В письме от 5 января генерал подчеркивал:
«Наше нежелание вернуться на родину является живым показателем для всего мира, что там не всем легко и свободно живется, как об этом кричит советская пропаганда. Ведь нас не десятки, не сотни, а тысячи. Тысячи „изменников“ родины? В истории русского народа этого никогда не было. Какая же причина такой массовой „измены“? Никто, видимо, не хочет задуматься над этим вопросом... Так лучше, спокойнее для союзников. <…> Где же справедливость? Где же принципы свободы политических убеждений? По воле демократов, с их согласия и даже с их помощью, прольются еще потоки крови. Ее постарается скрыть советское правительство, но ненадолго. Она просочится наружу и темными пятнами покроет демократические лозунги свободолюбивых стран. Мы же сумеем умереть достойно».
Помимо того Меандров утверждал: «Мы руководствовались не личным, а народным благом, благом Родины. Из-под стражи бегут люди осужденные или боящиеся правосудия. За нами нет вины, и мы готовы выступить перед судом доподлинно демократических стран. И мы будем оправданы». Тем не менее положительные ответы от американской администрации не поступали, поэтому генеральские обращения по тональности становились все более отчаянными.
В начале февраля в Ландсхуте Меандров в последний раз виделся с Ширинкиной, сообщившей ему при свидании о подготовке побега. Утром 5 февраля генералы, кроме Ангилеева и Меандрова, в последний раз причастились Святых Христовых Таин, затем всех допросили и внезапно изолировали с усилением охраны[10]. 6 февраля, предчувствуя неизбежную выдачу большевикам, Михаил Алексеевич разбил головой комнатное стекло и перерезал себе шею острыми осколками. Окровавленного генерала немедленно поместили в госпиталь и спасли от неминуемой смерти, оказав ему необходимую помощь.
Вечером 14 февраля советские представители при участии сотрудников американской администрации вывезли из Ландсхута в восточную зону генералов Арцезо, Меандрова и Севастьянова. «Как ни думай о наших трех товарищах по несчастью, — их жаль, — подытожил Бородин в своих дневниковых записях, — о них можно думать только с хороших точек зрения. Да забудутся их недостатки и да возвысятся их достоинства! И главное из их достоинств — смелое выступление против большевизма, несмотря на явную для них безнадежность».
Меандрова по решению членов сталинского Политбюро ЦК ВКП(б) от 23 июля 1946 года повесили вместе с генерал-лейтенантом Андреем Власовым и другими осужденными на так называемом «московском процессе» с заранее вынесенным приговором. Арцезо и Севастьянов были расстреляны в СССР в 1947 году. Белоэмигрантов Ангилеева, Белогорцева и Бородина, не подлежавших экстрадиции по условиям ялтинских соглашений, американцы освободили из плена, и они благополучно скончались в эмиграции.
Драма в Платтлинге оказалась еще более кровавой.
10 февраля комендант, подполковник армии США Томас Гиллис, сообщил русским пленным, что никто из них не будет репатриирован против своей воли. Это заявление внесло определенное успокоение в смятенные умы. Вместе с тем по своим закулисным обстоятельствам выдача власовцев из Платтлинга в значительной степени отличалась от казачьей трагедии, разыгравшейся в Юденбурге и Лиенце. Советская сторона во главе с генерал-майором Александром Давыдовым предоставила командованию 3-й армии США генерал-лейтенанта Люциана Траскотта-младшего списки на 3235 власовцев, включая 314 офицеров, находившихся в лагере № 431. Но фильтрационная комиссия во главе с генерал-майором Уильямом Робертсом назначила к отправке в восточную зону лишь половину пленных — 1597 человек, в том числе 191 офицера. Гражданство остальных американцы оставили в стадии проверки, их выдачу отложили или она вообще не состоялась. Возможно, как сообщают историки, решение связывалось с обещанием генерала Траскотта спасти хотя бы часть власовцев, которое он дал бывшему начальнику личной канцелярии Власова и Георгиевскому кавалеру, полковнику Константину Кромиади, а также архиепископу Русского апостолата Российской Греко-Католической Церкви Николаю (Автономову), хлопотавшим об узниках Платтлинга. 21—22 февраля члены семей военнопленных в последний раз посетили в лагере своих близких.
Ранним утром 24 февраля в Платтлинге состоялась кровавая выдача, в которой участвовали 3 тыс. военнослужащих 3-й армии США при поддержке восемнадцати танков, сорока бронемашин и двадцати автомашин с пулеметами. Руководили специальной операцией командир 4-й бронетанковой дивизии генерал-майор Фэй Прикетт и его заместитель генерал Робертс. Экстрадиция, снимавшаяся на кинокамеру одним из корреспондентов, сопровождалась драматическими сценами и покушениями на самоубийство.
Член НТС, поручик Алексей Маркович Кулыгин — последний офицер власовской армии, переживший выдачу в Платтлинге, отбывший 10 лет лагерей в СССР и скончавшийся в Волгограде в 2022 году на 101-м году жизни — писал в частном письме:
«День, когда продажные янки сторговались в цене и уступили Советам тысячи русских людей, укрывшихся в оккупационной зоне Германии от сталинской расправы. На рассвете, в холодное утро, выгоняли людей в ночном белье на улицу и держали там несколько часов, пока солдаты делали „шмон“ в бараках, ища хоть какие-нибудь предметы, порочившие военных РОА, а заодно и гражданских лиц, укрывшихся с ними в бараках. И грузили в грузовики для отправки в советскую зону оккупации. „Смершевцы“ были снабжены всеми сведениями о всех арестованных — для того янки целый месяц проводили опросы... Все допросы передали „СМЕРШу“ в оккупационную зону. Все надеялись на „даешь“ Америка. Всем было отказано… Да янки не искали невозврат [невозвращенцев], они из допросов извлекли нужные им сведения о Советах… Люди вешались, резались, бросались на проволоку, под колеса танков, которые вошли в зону лагеря. Кроме Платтлинга такое творилось в др. лагерях. Особенно в Дахау, где было много самоубийств.
А в совзоне „СМЕРШ“ приготовил все для встречи „гостей“: казармы, одиночки, карцеры. Выдергивать начали с НТСовцев. Остальные шли рядовыми. НТС — до сих пор в горле сталинских наследников. Это я испытал на себе — без прощения. „Смершевцев“ на всех не хватало, и в следователи шли рядовые политруки. Был такой и у меня. Но об этом в другой раз (не могу писать, не владеет рука)».
Размах насилия в Платтлинге превзошел ожидания.
В лагере девять человек вскрыли себе вены и нанесли другие ранения, из них трое погибли, четверых отправили в госпиталь, а солдат Бондаренко и Кувшинова американцы погрузили в эшелон с глубокими разрезами живота и груди. Двумя эшелонами американцы отправили в советскую зону 1590 человек, в том числе 191 офицера: трех полковников, трех подполковников, 14 майоров, 30 капитанов, 56 поручиков и 85 подпоручиков. По дороге Кувшинов скончался от потери крови, в вагоне повесился солдат Беликов и вскрыл себе вены майор Петр Коновалов. Из 60 тыс. солдат и офицеров власовской армии, включая казаков, оказавшихся в мае 1945 года на территориях подконтрольных союзным войскам, более двух третей англичане и американцы отправили в советскую зону.
По сравнению с трагедией в Лиенце, насильственные репатриации, происходившие в Кемптене, Дахау и Платтлинге, 80 лет спустя вспоминают гораздо реже, хотя они заслуживают того, чтобы стать не только частью общественной памяти, но и историческим уроком.
[1] Официальное название военно-учебного заведения, судя по удостоверениям об офицерских производствах курсантов.
[2] В первом приближении: жертвы голода 1932/33 гг. — 6,5 млн (по оценкам Государственной Думы РФ 2008 г. «около семи миллионов»), раскулаченные и члены их семей, погибшие в 1930—1940 гг. на этапах депортаций и в спецпоселках — 1 млн, погибшие в тюрьмах, колониях, лагерях, на этапах — 0,5 млн, расстрелянные и убитые органами ОГПУ-НКВД «контрреволюционеры» в 1930—1940 гг. — 726 030 (по официальной статистике МВД СССР 1953 г.). Итого: более 8,7 млн человек. В историографии нет оценок жертв избыточной смертности в сталинских колхозах в 1934—1940 гг. в результате социально-экономических условий труда и быта.
[3] В соответствии с отчетной статистикой МВД СССР, зимой 1953 г. в системе ГУЛага находились 2 237 961 заключенный (в т. ч. 22 % или примерно 0,5 млн человек — «контрреволюционеры») и 2 819 776 спецпоселенцев, высланных, ссыльных и ссыльнопоселенцев, а всего 5 057 737 человек. Таким образом, при численности населения СССР (на 1 января 1953) в 188,7 млн в среднем один гулаговец приходился примерно на 36—37 жителей. Для сравнения: численность заключенных во всех местах лишения свободы в Российской империи по состоянию на 1 января 1911 г. составляла 174 733 человека (в т. ч. 1 331 политический) при численности населения в 157,5 млн (без Великого княжества Финляндского). Соответственно, один узник приходился примерно на 900 подданных Николая II.
[4] В лагере № 115 среди генералов и офицеров власовской армии, имевших в абсолютном большинстве гражданство СССР, продолжали оставаться в качестве военнопленных примерно 300 эмигрантов первой волны, включая участников Белого движения на Юге России в 1917—1920 гг. Они могли быть легко освобождены американской администрацией, но не считали для себя возможным покинуть общевойсковую группу, если ее командир запретил побеги.
[5] В действительности генерал-майор М. А. Меандров и др. старшие офицеры регулярно выступали с политическими заявлениями, по группам проводились беседы, собрания, при помощи курьеров поддерживались контакты с руководителями НТС, находившимися в лагере «перемещенных лиц» Мехенгоф под Касселем.
[6] Граждане СССР, не желавшие возвращаться на родину, интерпретировали настоящие призывы так: «Родина ждет вас, сволочи!»
[7] Штабс-капитан полевой артиллерии (на 1917).
[8] В 1943—1946 гг. — полковник В. Г. Ассберг.
[9] В том числе из Регенсбурга бежал полковник А. Г. Нерянин, игравший затем важную роль в истории эмиграции второй волны. Скончался в 1957 г. в Вашингтоне.
[10] Возможно, в связи с утечкой сведений о подготовке побега.