Екатерина присутствовала на этих заседаниях инкогнито, дабы дать возможность народным избранникам открыто высказывать свое мнение. Услышать свободный «глас народа» — вот чего ожидала от общества императрица, прежде чем развернуть столь необходимые стране реформы.

В осторожной форме в Комиссию был внесен проект о том, полезно ли крепостным «даровать собственность» — первая программа освобождения крестьян. Но русская почва оказалась крайне неподатливой. Получившие наказы своих избирателей, депутаты от дворянства и купечества требовали расширения крепостного права. Последней каплей стали речи избранников от свободного крестьянства, выступивших за то, чтобы правительство разрешило и им владеть крепостными собратьями. Собрание отказывалось считать мужика «персоною». Сохранилась гневная записка императрицы, выслушавшей пресловутый народный глас: «Естьли крепостного нельзя назвать персоною, след. он не человек; но его скотом извольте признавать, что не к малой славе и человеколюбию от всего света нам приписано будет»[1]. 

Откровенной императрица могла быть только с немногими единомышленниками. «Однажды у них с Орловым был такой разговор.

— Освободятся крестьяне — и что будет? — спросил Орлов.

— А будет то, — ответила она, — что помещики успеют повесить меня прежде, чем освобожденные мною мужички прибегут меня спасать.

Веселая была шутка»[2].

История играла с Россией и в другие шутки. Целое столетие занял трудный процесс осознания необходимости освобождения крестьян. Понадобилось поражение в Крымской войне, чтобы реформы наконец стали действительно Великими. А эпоха крепостничества сохранила свидетельства о том, как «персоны» из свободных сословий вдруг становились крепостными и затем десятилетиями пытались вернуть статус.

В XVIII веке в Российской империи начала разворачиваться промышленность. Одним из восходящих трендов стало хрустальное и стеклянное производство, достигшее впоследствии европейского уровня. Купцы и предприниматели Мальцовы, приписанные из пушкарской службы в рыльское купечество, а в 1775 году вернувшие себе дворянский статус, основали целую сеть мануфактур — хрустальных и стеклянных фабрик.

Братья Василий Васильевич Большой да Василий Васильевич Меньшой Мальцовы в 1723 году основали в пустоши Ширяево близ села Новое Можайского уезда Московской губернии стеклянный завод, выпускавший бутыли, оконное и зеркальное стекло. В 1730 году после смерти компаньонов старший становится главным содержателем фабрик, а в 1743 году, после смерти своего младшего брата (Василия Меньшого), — полным ее хозяином. Ширяевская фабрика, где работников обучали мастера из Богемии, быстро завоевала рынок и стала одним из ведущих предприятий хрустальной промышленности. Были наняты богемские мастера: резчик Иосиф Генкин, выдувальщик Матиус Томасевич и шлифовщик Иосиф Старк. Одним из учеников чешского гравера Иосифа Генкина стал купеческий сын Степан Иванович Лагутин (1714—?) — земляк и крестник Василия Мальцова. Его имя встречаем в Переписной Книге стекольной фабрики, что в Можайском уезде «в лесу над речкой Оболонкою», содержателя Василия Мальцова, с переписью мастеровых и работных людей, 1740 года: «При оном свидетельстве Мальцов в сказке показал, что на фабрике имеется рисовальный мастер Степан Иванов сын Лагутин, уроженец города Рыльска, гостинной сотни»[3].

Предки Степана — «свободные» люди: в Писцовой книге Рыльского уезда 1625—1626 гг. встречаем его пращура — пушкаря Андрея Лагутина. В 1678 году Григорий Лагутин с детьми был записан купцы в Рыльскую гостиную сотню. В 1689 году купцом стал Иван Лагутин[4]. Иван Харламович Лагутин стал компаньоном Мальцовых и приобрел пай на Ширяевской хрустальной фабрике в Можайском уезде[5]. Его сын Степан в 1732 году поступил на фабрику в ученики к чешскому мастеру Иосифу Генкину. Вскоре Степан подписал с Мальцовым некий контракт, и тут-то начались его злоключения.

Степан Лагутин оказался наиболее талантливым учеником чешских специалистов, стал выдающимся мастером гравировки по стеклу, работал в этой области с 1740-х гг., когда сформировалась русская школа гравировки, которая отличалась своим типом декора. Работы, приписываемые Лагутину, хранятся в коллекции Эрмитажа, Русском музее, Историческом музее в Москве, в Гусевском филиале Владимиро-Суздальского музея-заповедника. В творчестве Лагутина наиболее полно отразились характерные черты елизаветинского барокко.

Но Степан обладал горячим, вспыльчивым нравом, и Василий Мальцов решил примерно наказать крестника, взяв его в оборот. В условиях крепостного права нередко квалификация, полученная мастером на фабрике, являлась поводом для его закрепощения.

Версия, изложенная Лагутиным, приобретает размах драматической литературы. В 1765 году на имя Екатерины II была послана челобитная Лагутина об исключении его из числа крепостных Мальцова. В 1690 году отец Лагутина «за отличную и усердную услугу прибранием в казну немалого интереса» получил жалованную грамоту и был написан в рыльское купечество в «подушной сорокаалтынный оклад». После смерти отца Лагутин в 1734 году заключил договор с Мальцовым, чтобы жить на его заводе для обучения рисовальному (по хрусталю) мастерству в течение пяти лет, а после обучения работал у Мальцова на заводе за 110 рублей в год, а в город Рыльск платил подушные подати[6].

В 1740 году Мальцов начал чинить ему «великие обиды» и притеснения, а в ведомостях Коммерц-коллегии показал его как собственного человека. Однако по челобитной Мальцов отпустил его, «обобрав пожитки» и не дав свидетельства о квалификации. В 1740―1742 гг. Лагутин работал в Москве, шлифовал и гравировал стекольную продукцию в доме заводчика Готлиба Штенцеля в Немецкой слободе. Степан женился на Авдотье (1727—15.02.1783) — дочери Крутицкого архиерейского дома управителя, Михаила Андреевича Нестанова[7]. Семья Лагутиных разрасталась. На свет появились дети: Гавриил (1747), Петр (1755), Павел (1757), Анна (1758), Екатерина (1759), Михаил (1760), Евфимий (1763), Авдотья (1764).

В 1748 году Лагутин трудился на стеклянном заводе Нечаева, в Рыбной слободе, Ярославского уезда. Получив от наследника Мальцова, Акима Васильевича, «ласковое письмо» с предложением внушительного оклада, Степан вернулся на завод Мальцовых, но снова поссорился с хозяином и решил «отойти на прежнее свое жилище в город Рыльск». Тогда при содействии ревизора Павлова Мальцовы приписали мастера с сыном к своему заводу и положили в семигривенный подушной оклад, «яко собственного крепостного ево крестьянина». С тех пор семь лет ему пришлось работать на Мальцовых «без всякой от них себе платы». В 1756 году Мальцовы перевели свой завод из Можайского во Владимирский уезд, а Лагутиных во время третьей ревизии записали как своих крепостных. Заводчик якобы держал Лагутиных «скованных в железах и в цепях», а сыновей «не по летам» назначал «в черную работу, морил гладом», «мучительно сек плетьми в кольцах». В 1765 году Степан Иванович бежал в Москву и подал челобитную, в которой выражал желание «быть з детми попрежнему в Рыльском купечестве в Гостинной сотне».

Но Мануфакур-коллегия отнесла Лагутина к беглым и признала крепостным Мальцовых, так как они начали обучать его рисовальному делу еще до указа 7 января 1736 года, закреплявшего за фабрикантом всех квалифицированных мастеров. Мальцову даже предписывалось «содержать ево Лагутина при фабрике своей построже»[8]. Только в 1775 году, спустя 26 лет, Главный магистрат решил вернуть мастеру свободу и купеческий статус. В исповедных ведомостях Москвы, церквей Ивановского сорока 1777 года, в приходе Крутицкого Успенского собора, в доме Крепостной конторы копииста Ивана Михайловича Нестанова, находим все семейство мастера: «Города Рыльска гостиной сотни купец Степан Иванов сын Лагутин, 60 лет. Лагутина жена Евдокея Михаилова 50 лет. Дети их: Гаврил 33 лет, Петр 27 лет, Павел 25 лет, Анна 20 лет, Катерина 18 лет, Михаил 16 лет, Евфимий 14 лет»[9]. Тут же — прислуга вчерашнего крепостного, служанка их девка Авдотья Игнатьева.

В 1778 году Лагутин записался в третью гильдию купцов Таганной слободы города Москвы. В Ревизской сказке 1782 года обнаруживаем биографические подробности мастера и членов его семейства с уточненными возрастами. «Прибыл я з детми своими в московское купечество по указу главного магистрата в 778 году июня 4 дня города Рылска гостинои сотни ис купцов, где в последнею пред сим ревизию и в подушном окладе написан был, — пишет мастер. — Жителство я имею в приходе церкви Успения Пресвятыя Б(огороди)цы, что на Крутицах, своим двором. К скаске московской третей Гилдии Купец Степан Ивановъ сын Лагутин руку приложил»[10].

Сыновья Лагутина, получив хорошее образование, вскоре покинули купеческое сословие. Гавриил Степанович служил канцеляристом в Монетной экспедиции, Михаил Степанович — поручиком в армии[11]. Так, в лучшем духе торжествующей справедливости латиноамериканских сериалов, завершилась эта темная история времен крепостничества.

Однако так везло далеко не всем внезапно угодившим в крепостное сословие. Как видим, на доказательство своей правоты уходили десятилетия жизни истцов. А в крепостные можно было угодить не только купцу, но и столбовому дворянину.

Терпигоревы — древний дворянский род, восходящий к XVI веку, владел скудными поместьями в обширной Ярославской губернии. Из этого рода происходил писатель Сергей Николаевич Терпигорев (1841—1895), автор романа «Оскудение» и других произведений на тему дворянства и крестьянства.

Описывая противоречия крепостной эпохи, Сергей Николаевич отмечал: «И я не могу сказать, что это все уживалось в силу двоедушия, лицемерия и тому подобного. Нет, это было все просто продукт сытого желудка и спокойной, уверенной мысли о сытом завтрашнем дне. Люди вырастали при такой обстановке, что с чистой совестью верили в свое призвание управлять этим „нашим народом“, точно так же, как и в то, что этот народ без их опеки непременно пропадет».

В то же время, когда происходили удивительные истории в лучших традициях рабовладения, люди «сытого желудка и спокойной уверенной мысли о сытом завтрашнем дне» отнюдь не спешили на помощь дворянским собратьям, попавшим в омут немыслимой катастрофы. В странной ситуации оказался Михаил Петрович Терпигорев — дворовый человек ярославских помещиков Ниловых, который в возрасте около 50 лет внезапно узнал о своем дворянском происхождении и бросился добиваться истины.

Отец нашего героя, Петр Матвеевич Терпигорев, мелкопоместный дворянин, скончался в 1740-х гг., оставив дочерей и малолетнего сына. Далее происходит удивительная история. Начиная с 1791 года в течение десяти лет губернаторские пороги обивает Михаил Терпигорев, дворовый человек помещицы Ниловой. Обращается сначала к ярославскому губернатору Кашкину, затем — к его преемнику князю Лопухину.

«Светлейший Князь! — пишет проситель. — Милостивый Государь Петр Васильевич! Описанием дела Вашей Светлости из приложения, уже известного, утруждать не нужно. Изпрошая милости от соизволения Вашего зависящей, а именно: прикажи, Милостивый Государь! Дело беднейшего изо всех помощи Вашей ищущих во 2-м Сената департаменте выслушать со взятием наперед из Архива списка отца моего в 1742-м году в Герольдию обо мне, сыне его, поданного справки… Вашей Светлости Милостивого Государя! Покорнейший слуга Михаил Терпигорев. Апреля 1 дня 1799 года»[12].

Хотя прошение подано 1 апреля, ситуация нешуточная. «Дело по прошению отыскивающего дворянское достоинство Михаила Петровича Терпигорева об исключении его из крепостных угличской помещицы Федосьи Ниловой». Дворянин продан и превращен в крепостного, а делу уже скоро десяток лет.

«Отец мой Петр Матвеевич Терпигорев был природной дворянин и помещик в Углицком уезде, где жительство имел в собственном своем доме, в сельце, называемом Золотухине, — пишет Михаил Петрович. — По смерти же отца и матери моей осталось четыре дочери да я в сущем младенчестве. Ис числа ж тех сестер моих меньшая, именем Федосья, быв малоумна, продала меня того ж Углицкого уезда помещице, подпорутчице Федосье Ниловой, о чем (я) вовсе и не знал. А как обо всем том сведал, то в прошлом 1791-м году прибегнув к Его Высокопревосходительству бывшему Ярославского и Вологодского наместничеств господину Генерал-Губернатору Евгению Петровичу Кашкину и просил, дабы из беззаконного порабощения был я извлечен, и поелику дошло сие до Ярославского Наместнического Правления, то оное того ж 791го года и учинило свое предписание Мышкинскому уездному суду о поступлении по силе государственных узакониев, где дело и производимо было. И хотя о справке открылось точно, что я Петра Матвеевича Терпигорева сын, однако ж уездный суд, удерживая пользу покупщицы Ниловой, решил оное в ее удовольствие тем, что по купчей данной от сестры моей, которая и грамоте совсем не знала, утвердил под названием дворового человека быть мне вечно слугою»[13].

Михаил Петрович подал апелляцию, однако 13 апреля 1799 года последовал ответ: «На сие из 2го Сената Департамента ответствуется, что означенное дело на апелляции отыскивающего Дворянства Михайлы Терпигорева, в отбывательстве его от владения подпорутчицы Федосьи Ниловой, поступило в Сенат 1797го года августа 23го дня из Ярославской Палаты суда и расправы; но по недошедшей до него очереди остается еще без всякого производства»[14].

Из дела неизвестно, чем завершился апелляционный иск Терпигорева, удалось ли ему, выйдя из «беззаконного порабощения», вернуть права «персоны» или довелось умереть в крепостничестве — в стране, где свободу потерять куда проще и обычнее, чем завоевать…

[1] Чайковская О. Г. Императрица: царствование Екатерины II. М., 1998. С. 218.

[2] Там же. С. 219.

[3] РГАДА (Российский Государственный архив древних актов). 277-3-329. Л. 27.

[4] Чалых Н. Н. Рыльск. История с древнейших времен до конца ХХ века. Курск, 2006. С. 250.

[5] Ашарина Н. А. Русское стекло XVII — начала XX века. М., 1998. С. 21.

[6] Полянский Ф. Я. Первоначальное накопление капитала в России. М., 1958. С. 296.

[7] ЦГАМ (Центральный Государственный архив Москвы). 51-18-4. Л. 171.

[8] Полянский Ф. Я. Указ. соч. С. 297.

[9] ЦГАМ. 203-747-1963. Л. 164-164 об.

[10] ЦГАМ. 51-18-4. Л.171 об.

[11] ЦГАМ. 203-747-693А. Л. 390 об.

[12] ГАЯО (Государственный архив Ярославской области). 582-4-148. Л. 1.

[13] ГАЯО. 582-4-148. Л. 2-2 об.

[14] ГАЯО. 582-4-148. Л. 4 об.