Проклятье началось с самого рождения: Эрнста Теодора Гофмана угораздило появиться на свет в России. В городе Калининграде, административном центре одноименной Калининградской области. Правда, до 4 июля 1946 года город назывался Кенигсберг и относился к Пруссии — но кого может заинтересовать замшелая история, кроме архивариусов и торговцев антикварным хламом?..

Клетка для поэта

Злой рок (как пишут в скверных романах) преследовал Гофмана с юных лет. Когда мальчику было три года, его родители разошлись. С этого времени Эрнст воспитывался в доме бабушки по материнской линии Ловизы Софи Дерфер. В Кенигсберге Гофман прожил двадцать лет, получил университетское образование, тут он начинал свои первые шаги в живописи, музыке, литературе.

Гофману еще не было и двадцати лет, когда он полюбил Доротею Хатт, которую он обучал музыке и которая была замужней дамой, почти на десять лет старше его. Роман превратился в скандал — юноше только исполнилось семнадцать. Несчастный влюбленный бежит из города.

«Потерять ее — мысль эта пригибает меня к земле; сомневаюсь, что в горах Силезии буду дышать вольнее! Что еще способно удержать меня в этом городе, где я заперт в четырех стенах и где со святой простотой пытаются втиснуть дух мой в догматы предрассудков. Ах, дорогой друг, перечень всех мерзостей, ежедневно напоминающих мне о гнусном моем положении, займет весь лист. Молния какого разгневанного божества швырнула меня в круг этих людей! Мне не дают ни часу побыть одному. Со смертью матушки все стало в десять раз нелепее, и до полуночи меня истязают длиннейшими нравоучениями. Предпринять что-либо разумное я в не силах…»

Гофман вернется в Кенигсберг спустя восемь лет. Тогда же он узнает о смерти Доротеи Хатт.

По окончании университета начинаются скитания теперь уже чиновника Гофмана по разным городам: Глогау, Берлин, Познань, Плоцк, Варшава. Служит он аккуратно, но неуемный характер и острое чувство окружающих уродств и несправедливостей приводят его к нескончаемым конфликтам. Служба в Познани заканчивается высылкой в Плоцк за карикатуры на видных познанских чиновников. Служба в Варшаве — безработицей, потому что Гофман отказывается принести присягу Наполеону, войска которого заняли польскую столицу.

Работа чиновника оставляла мало свободного времени, и все-таки в эти годы Гофман ухитряется брать уроки рисования, сочинять музыку, дирижировать оркестром и даже расписывает фресками потолок музыкальной залы в одном из варшавских дворцов. «... По будням я юрист и — самое большее — немного музыкант, в воскресенье днем рисую, а вечером до глубокой ночи бываю весьма остроумным писателем».

Тут Гофман явно скромничает — он щедро наделен талантами. Он запросто мог бы сделать профессиональную карьеру как в музыке, так и в изобразительном искусстве, не говоря уже о литературе. К слову, рисунки и акварели другого немца, который гордо называл себя художником, гораздо слабее и скучнее, чем графические работы Гофмана. А уж его книга «Майн Кампф» по своим литературным достоинствам сильно уступает текстам Гофмана.

В музыке Гофман, кажется, мог все: играл на фортепьяно, органе, скрипке, пел, дирижировал оркестром. Прекрасно знал теорию музыки, занимался музыкальной критикой, был довольно известным композитором и блестящим знатоком музыкальных творений. Его «Ундина» считается первой романтической оперой в Германии.

Гофман был графиком, живописцем и театральным декоратором. Работая в качестве капельмейстера в театре города Бамберга, он занимался также и режиссурой. Специалисты-театроведы и по сию пору ценят его как добротного профессионала в области сценического искусства. 

Фантазии в манере

У Гофмана не было периода «поисков себя». Он вышел на сцену сразу — яркий и звонкий, с уже выкристаллизованной эстетикой, как человек, которому некогда учиться. Свой художественный манифест он сформулировал без обиняков — в очерке «Жак Калло», поставленном во главу «Фантазий». Ссылаясь на французского графика XVII века, Гофман фактически требует для художника права быть беспощадным: утрировать смешное, выворачивать ужасное, доводить поэтическое до болезненной ясности. Фантазия для него — не побег от действительности, а ее радикальный монтаж. Он отбрасывает мусор случайного и жирно обводит главное. Он берет бытовые фигуры — лавочников, студентов, чиновников, — и вдруг делает их одновременно пугающе знакомыми и тревожно чужими. Как во сне, который слишком похож на явь. Это — романтический сюрреализм.

В «Фантазиях в манере Калло» Гофман помещает и свой главный текст — «Золотой горшок», любимое, выстраданное детище. Он пишет его в 1814 году, в Дрездене, куда бежит после бамбергской катастрофы — не от мира, а в самое его пекло. Днем он дирижирует в оперном театре, вечером — смотрит, как история перемалывает людей в фарш. Дрезден и Лейпциг становятся декорациями финального акта наполеоновской драмы. Это уже не романтика войн, а их анатомия. Гофман видит войну без аллегорий и героических фильтров: город сначала занимают французы, потом их выбивают русские и пруссаки, и все это сопровождается стандартным набором цивилизации на изломе — кровью, ранами, трупами, мародерством, голодом.

То, что он видит, оказывается страшнее любой фантазии. Реальность обгоняет воображение. В дневнике он фиксирует это сухо, почти протокольно, и оттого еще страшнее: сбылось — и сбылось в самой отвратительной форме — то, что прежде приходило лишь во сне: разорванные, изуродованные человеческие тела. Так фантазия капитулирует перед историей. Но ненадолго. Потому что именно из этого ужаса и рождается Гофман — писатель, для которого фантазия всегда правдивее реальности, а сказка честнее официальной хроники.

Кстати, Набоков считал фантазию самым ценным даром литератора. Он говорил, что «трусы мечты не создают», подчеркивая важность смелого воображения и отказа от шаблонных идей, а его философия сводилась к тому, что истинная литература — это не проповедь идей, а «искусство сочетания, искусства узора», где фантазия и стиль создают уникальный мир. Он считал, что писатель должен быть «фальсификатором», создающим собственный, совершенно реальный мир, а не просто пересказывающим чужие выдумки или социальные проблемы. 

Венец мироздания

Человек по своей природе глуп, труслив и нелюбопытен. Человека не интересует истина, ему плевать на реальность, даже если эта реальность таит в себе смертельную угрозу. Человек предпочтет любое вранье, если это вранье успокоит его: главное — не раскачивать лодку, не менять коней на переправе, не принимать никаких решений. И уж упаси бог совершать какие-то поступки. Как говорил классик: «Больше всех рискует тот, кто не идет на риск». Но книги теперь мало кто читает, классик давно умер и похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Еще человек любит сказки.

Гофмана принято считать сказочником. Фантазером. И это очень удобно, поскольку сказки и фантазии никакого отношения не имеют к реальности. То есть это истории для чистого читательского развлечения и удовольствия. И уж совсем абсурдным было бы рассматривать Гофмана как автора, который всю жизнь пытался приблизиться к реальности — не напрямую, а сбоку, под углом, где отчетливо видны трещины. С тем же успехом можно классифицировать и «1984», и «Москва 2042» как сказочную литературу. В сказочники удобно записать Стругацких, а заодно и Кафку.

У толкового писателя помимо фантазии, легкого пера и острого ума должно быть еще одно качество — предвидение. Вроде собачьего чутья, коим собаки предчувствуют приближение землетрясения или цунами. Писатель должен быть живым сейсмографом, скажу выспренне — оракулом, который своими книгами обязан предупреждать беспечное человечество о надвигающейся катастрофе.

Гофман был именно таким сейсмографом. Его сказки — это не бегство от реального мира, а способ рассмотреть его устройство, когда прямой взгляд уже не работает. Сказка «Крошка Цахес» является одним самых страшных пророчеств нашего времени. Сюжет слишком гротескен, герой слишком нелеп, чтобы заподозрить в нем серьезную угрозу. Между тем перед нами один из самых точных текстов о природе власти, написанный человеком, который понимал: власть возникает не там, где есть сила, а там, где появляется согласие не раскачивать лодку.

Цахес почти не существует. Он обозначен, но не наполнен. В нем нет ни характера, ни мысли, ни воли — только пустое место, удобное для проекций окружающих. Он живет за счет чужого: чужих поступков, чужих слов, чужих чувств. Его величие — это сумма чужих усилий, аккуратно собранных в одном теле.

Вокруг него постепенно формируется особое поле. Все, что происходит поблизости, начинает относиться к нему. Удачи — как доказательство его избранности, ошибки — как следствие обстоятельств, жестокость — как необходимость, случай — как замысел. Так пустота приобретает форму, а форма — устойчивость. Цахес становится квинтэссенцией государства. Его сутью и смыслом. Знакомая формула: «Без Путина нет России» или «Один народ, один рейх, один фюрер».

Гофман, несомненно, предугадал, что подобные конструкции будут живучи. Они держатся не на страхе и не на любви, а на привычке. Привычке объяснять сложное одним именем. Привычке фокусировать ответственность в одной точке, чтобы освободить пространство вокруг. Свобода подразумевает ответственность, рабство — почти каникулы. Принятие решения для человека хуже пытки. Народная мудрость: молчание — золото, инициатива всегда наказуема, тише едешь — дальше будешь. По статистике, всего один человек из десяти готов стать бунтарем, девять остальных предпочитают не гнать волну и вполне довольны существующей ситуацией, даже если ситуация — это котел с медленно закипающей водой, а они лягушки в этом котле. Повышение температуры воды почти незаметно для лягушек: вспомним новейшую историю России — протесты на Болотной плавно перешли в невинные белые ленточки и ночные фонарики, а сегодня уже деградировали в тотальное гробовое молчание, которое Кремль и весь остальной мир справедливо воспринимают как всенародную поддержку политики режима Путина. Добавьте миллион мертвых добровольцев на Украинском фронте и вы получите убедительную картину государства с абсолютной диктатурой фашистского фасона.

Но вернемся к Цахесу. 

Со временем сказка меняет интонацию. В ней становится меньше смеха и больше ужаса. Магия грубеет, перестает быть видимой. Она прячется в языке — в словах, которые звучат знакомо, но уже ничего не проясняют. Слова продолжают повторять, как повторяют жесты, давно утратившие смысл.

Современный Цахес не требует поклонения. Он довольствуется участием. Достаточно присутствовать, кивать, соглашаться с тем, что «иначе нельзя». Он не нуждается в восторге — ему хватает отсутствия вопросов.

И общество принимает эту форму существования без особого сопротивления. Не потому, что оно ослеплено, а потому что устало. Устало выбирать, сомневаться, отвечать за последствия собственных решений. Цахес удобен именно своей неопределенностью: в нее можно спрятать все, что не хочется называть.

Гофман понимал, что подобная магия не вечна. Она рассеивается не от удара и не от разоблачения, а от постепенного расхождения между словами и опытом. Наступает момент, когда язык больше не покрывает реальность, как плохо натянутая ткань.

Цахес в этот момент не рушится — он становится заметен. Не разоблаченным, а видимым. Таким, каким он был всегда. Ничтожным уродцем, который стал божеством с нашего молчаливого согласия. Эффект Циннобера работает всегда и везде — на него не влияет география и климат, культура и национальные особенности. Тотальная слепота в одну секунду превращается во всеобщее прозрение.

Концерт для гильотины с оркестром

Повешенный вверх ногами Муссолини напоминает окорок в лавке мясника — он совсем не страшен, скорее жалок. Гитлер в бункере похож на загнанную в угол крысу. Сталин, умирающий в луже мочи, уже не отец народов и уж совсем не мудрый вождь. Про конец Каддафи не буду писать из брезгливости — его финал был омерзителен. Диктатор Чаушеску радовался, что его поддерживает 99 процентов румынских граждан — на следующий день эти граждане выволокли тирана во двор и расстреляли из автоматов.

Деспот, помни — народная любовь изменчива. Путь с трона до гильотины краток и стремителен. Как говорил Гамлет: «Пред кем весь мир лежал в пыли, торчит затычкою в щели». Безусловно, тираны Шекспира не читают, как правило, тиран — существо примитивное, каждый из них верит в свою особую богоизбранность и убежден, что он-то точно сумеет удержать власть. Избежать предательства придворных холуев или народного бунта — его-то уж точно не тюкнут табакеркой в темечко и не поднимут на вилы у кремлевской стены. Посмотрите на Путина — все, как с гуся вода и сам черт ему не брат. И вот уже начинает казаться, что некие волшебные чары охраняют кремлевского кровопийцу от справедливого возмездия и заслуженного наказания. Совсем как у Гофмана — не так ли? Здравый смысл сменился абсурдом, зло торжествует, добро растоптано. Надежда испускает последний выдох. Тьма сгустилась, тьма стала беспросветной. Но именно в этот самый глухой и мрачный час раздается крик петуха. Как сигнал, как предвестник первого луча света. Как начало конца мрака.

Вы можете сказать, что сказка Гофмана слишком старомодна, что повествование инфантильно. Что аллегории автора архаичны и не работают в наше время. Что романтика сказки давно истлела, причудливый язык нелеп, а история наивных придворных и волшебных фей совсем не актуальна в год, когда Европа стоит на пороге мировой войны. Возможно, вы правы, и именно поэтому хочу предложить вам свою вариацию сказки про Крошку Цахеса. Давайте назовем нашего Цахеса — Тихий.

Эффект Циннобера

Тихий родился на безнадежной рабочей окраине в семье тюремного охранника. Рос в промозглом бараке, стоявшем среди других, таких же кособоких хибар. Рядом чернел тухлый пруд, где хозяйки топили слепых котят. Вокруг — канавы с мутной водой, чавкающая грязь, мусорные кучи. В отдалении дымили какие‑то кирпичные трубы, дождь, казалось, моросил и днем и ночью — так, по крайней мере, ему помнилось.

Вспоминались пустыри, заросшие лопухами, там дрались с пацанами из Ляврино, там же, на пустыре за кладбищем, его поймал и изнасиловал одноглазый бродяга из церковных бомжей. Бомжи эти жили в заброшенной церкви, местные так их и звали — «церковные». О церковных ходили жуткие слухи, говорили, что они воруют детей. Действительно, в конце марта, когда наконец сошел снег, в Сивой балке нашли два мелких черепа и детские кости, завернутые в мешковину. Приезжала районная милиция, пузатый полковник вылез из «волги», долго бродил среди чахлых осин. Он курил и громко материл понурых ментов, молча его сопровождавших.

Тихий часто болел, не вылезал из ангин, в школу под серый форменный пиджак мать напяливала на него свою старую кофту — он по дороге стаскивал ее и прятал в портфель. В классе его дразнили Рыбой за вялость и бледность, на физкультуре он стоял в самом конце шеренги, ниже был только Петриков — рахитичный сын школьной уборщицы‑алкоголички и неизвестного отца. Изнуренный простудами и онанизмом — он рукоблудил даже на уроках, сидя в углу, на задней парте и жадно впиваясь взглядом в спину и толстую косу Нинки Рамазановой, бойкой отличницы и старосты класса, иногда из жалости дававшей ему списывать математику, — Тихий был страшно одинок. Ничтожный Петриков был не в счет, тем более что в девятом классе он попал под товарняк, который вез торф из Дзержинска. Уборщица той же ночью повесилась в школьной кладовке. Первым ее нашел Тихий — не убежал, а замер и с жутью стал разглядывать грязные босые ноги в полуметре над полом и темную лужу на кафеле прямо под телом. «Она обоссалась, представляешь?» — потом сказал он Хетагурову по кличке Лось. Лось, не говоря ни слова, двинул ему в челюсть. Так Хетагуров стал номером семнадцать в списке Тихого, черном списке мести. В этот список угодили соседка по бараку тетя Зоя, надравшая ему уши за издевательство над котом, безымянная билетерша из клуба, не пустившая Тихого на «Анжелику», математичка Татьяна Ивановна, хромой физрук Заславский, шесть человек из его девятого «А» и еще два «бэшника», избившие Тихого прошлой зимой за сараями.

Поступить в Политехнический Тихому удалось со второго захода. После зимней сессии его пригласили в главный корпус, где вкрадчивый плотный человек в коричневом костюме с широкими лацканами по тогдашней моде предложил ему стать стукачом. Тихий тут же согласился.

На курсе его не замечали — студенты считали подлизой и ничтожеством, преподаватели — услужливым, но туповатым провинциалом. Одевался он бедно: две рубашки, одна белая, другая ковбойка в клетку, он их стирал и сушил в общаге на батарее, отцовский пиджак, рябое кургузое пальто, которое он носил еще в восьмом классе, похожее на кулацкую кацавейку.

Он так и не вырос, опять был ниже всех, если не считать Мишки Шабада, чернявого коротышки, почти карлика. Но Мишкин отец работал на овощной базе, Шабад ходил в настоящих джинсах и канадской дубленке. У Мишки были деньги, он щедро покупал портвейн «Южный» и «Кубанскую» водку, угощал всех подряд разливным «жигулевским» в соседнем «Сайгоне». Мишку любили, он постоянно балагурил, травил анекдоты, очень похоже изображал Брежнева — даже девицы находили его занятным и иногда давали ему. Тихий так и оставался девственником, одноглазого бомжа он старался забыть, неуклюжие эксперименты за сараями с покойным Петриковым тоже в счет не шли.

Шабада исключили после второго курса. Он так никогда и не узнал, что виной тому стал тщедушный неприметный юноша с узким прыщеватым лицом и мутными глазами хворой собаки. Тихий чуть не сошел с ума от радости: ему было плевать на Шабада, он решил, что стал обладателем волшебной силы, безотказной и мощной, а главное — безграничной.

Впрочем, в этом он ошибался. Когда в конце февраля простуженный Тихий принес своему куратору Потапову рапорт на Вику Кузнецову, которая месяц назад отвергла его ухаживания, заявив, что скорее отдастся вдовому дикобразу, чем будет спать с Тихим, майор Потапов внимательно прочитал донос, порвал его, а мелкие обрывки, смяв в тугой комок, спрятал в карман. «Ты знаешь, кто батяня у этой манды? — тихо спросил он. — От нас мокрого места не останется. Ни от тебя, ни от меня. Усек, студент?»

Тихий усек. Волшебная сила требовала чуткости и аккуратности в обращении. Он снова ступал на цыпочках, снова стал невидимкой. Аккуратно выбирал жертвы.

Профессор Селезнев его пожалел. Тихий прикинулся сиротой, давя на жалость, рассказывал о лишениях безрадостного детства в рабочем поселке в семье дальней родственницы по отцовской линии. Про темный от копоти туман, червивые огороды, кислую капустную вонь. Профессор пригласил его в дом, потом еще раз. Они пили болгарский коньяк и рассуждали о политике. Селезнев дал ему перепечатку «Архипелага», а потом и Зиновьева. Тихий знал: это уже статья, это не только пинок под зад с кафедры, это срок, это лагерь. Но к Потапову не пошел.

Он стал хитрее, терпеливее, он научился просчитывать на несколько ходов вперед. Он научился выжидать. В конце зимней сессии Тихий подкараулил профессора у факультета. Был январь, валил крупный снег. Темнело рано, уже горели желтые расплывчатые фонари вдоль синей аллеи. Здание факультета — скучная пятиэтажка из красного кирпича с белыми колоннами и гипсовыми барельефами то ли писателей, то ли ученых по фронтону — казалось седым от инея. Тихий нагнал профессора у остановки трамвая. Не скрывая ничего, он рассказал Селезневу про майора Потапова, рассказал, что вот уже ровно четыре года, как он является осведомителем, что его там ценят, ему там доверяют. Говоря «там», Тихий тыкал пальцем в небо, откуда медленно сыпался мохнатый снег. Вместе со снегом опускалась ватная тишь, сонная, рождественская, лишь вдалеке, за казармами, едва слышно позвякивали заплутавшие трамваи.

«Вы мне все равно что отец, — не очень убедительно пробормотал Тихий. — Не могу я на вас рапорт писать».

Профессор Селезнев этого не забыл. В смутные времена он неожиданно оказался на гребне. Его вынесло в либеральные идеологи — сперва экспертом по социологии, потом неожиданно для себя самого он стал консультантом по экономическим вопросам. Толковые экономисты были нужны позарез — начиналась приватизация страны.

Была пятница, часы отзвонили семь, спустя двенадцать лет Тихий снова появился в профессорской квартире на набережной.

«Отлично выглядишь! — соврал профессор. — Возмужал, подрос даже».

Тихий теперь всегда носил ботинки на толстой подошве, добавлял себе пару‑тройку сантиметров. Он сидел на сумрачной кухне, обжигаясь чаем, жаловался: «Все просрали, Анатолий Константинович, все на свете!» Последние семь лет он болтался по Пруссии, занимаясь какими‑то закупками для армии, пока наконец прошлым апрелем не выцыганил себе место в берлинском торгпредстве. Его свели с ребятами из Бреста, он сам вышел на «долгопрудненских», договорился. Погнал через границу старые «мерсы» и «ауди». В августе нашел толковых поляков, у самой границы организовал гараж, где перебивали номера. Угоняли только новые, дорогие модели. Наконец начали появляться настоящие деньги.

«Ведь только‑только все наладилось!» — сиплым тенором восклицал он.

Профессор подливал чаю, ласково кивал.

На следующей неделе он назначил Тихого своим референтом.

Игла русского Кощея

Немецкие сказки страшны, но у них всегда хороший конец. Логичный и поучительный финал. Немец рационален до боли, и он просто не может отступить от канона. У немца даже сказка является зеркальным отражением национального характера. С русскими совсем другая история.

Мы, русские, лишь с виду европейцы, душой мы самые настоящие африканцы. В гиперборее лихой русской души камень иногда падает вверх, а злодей почти всегда женится на принцессе. Закон писан не для нас, теория вероятности придумана расчетливым евреем для прагматика-европейца, а вовсе не для бесшабашного румянорожего русского буяна, свято верующего в судьбу и рок. Наше пренебрежение логикой и здравым смыслом удачно компенсируется святой верой в чудо. Русское чудо — самое чудесное чудо на свете, оно не просто обходит законы природы, его суть заключается в прямом отрицании этих законов. Оно перпендикулярно природе: физике, истории, логике и даже арифметике. Когнитивный диссонанс стал для русского человека не просто нормой бытия, он стал когнитивной гармонией. Мы вольготно оперируем в реальности абсурда; любой европеец давно бы уже свихнулся тут, а мы — нет, мы едем на дачку и жарим шашлыки, пьем водочку, рассуждая про курс евро, про гибель Европы и крах Америки. Ну да, херовато у нас, а у них что — лучше? Вон геи и негры с феминистками супермаркеты грабят и статуи крушат — демократия, блин. Нет уж, спасибо.

Немцам удалось закончить страшную сказку про своего Цахеса-Адольфа достаточно счастливым финалом. И длилась сказка всего двенадцать лет. Русская сказка тянется уже четверть века и с каждым годом становится все страшнее и страшнее. Крошка Циннобер превратился в великана, он налился мощью, проглотив все население страны, он сожрал фабрики и заводы, аэропорты и железные дороги. Этот монстр растоптал здравый смысл, задушил сострадание, убил совесть. Цахес стал сутью и квинтэссенцией бытия.

Да, человек любит сказки. Сказки хорошо слушать на ночь. Сказки убаюкивают, под них хорошо засыпать. Иногда мне кажется, что именно это и произошло с нами. Спокойной ночи.