Лев Николаевич Урванцов (Урванцев) (1865—1929) — писатель и драматург.

Родился в Казани в купеческой семье.

Окончил физико-математический факультет Императорского Казанского университета.

Служил в Министерстве внутренних дел (дослужился до чина действительного статского советника).

В литературной дореволюционной деятельности был известен как автор легких, занимательных пьес.

Эмигрировал после октябрьского переворота. Жил в Праге, затем в Карлсбаде и в нескольких километров от него, в деревеньке Садов (Sadov), где построил себе небольшой дом.

Похоронен на Ольшанском кладбище.

После публикации за границей романа «Завтра утром» имя Льва Урванцова было полностью изъято из советской печати, а его пьесы удалены из театрального репертуара.

В 1922 году в петроградской «Красной газете» был напечатан фельетон, адресованный Л. Урванцову:

«…Некий Лев Урванцев, состряпавший некогда две пьески макулатурного содержания, удрав сейчас за границу, счел своей обязанностью облить помоями Р.С.Ф.С.Р. В № 548 „Руля“ он рассказывает очередную небылицу об обыске: <…> Человек, умеющий врать <…>. Видно сразу, что „драматург“».

В свою очередь и в эмигрантской сменовеховской газете «Накануне» 8 сентября 1923 года был помещен отзыв о романе «Завтра утром», опубликованном берлинским издательством «Медный всадник» незадолго до этого, в котором автора «клеветнически-пошлой повести» называли «литературной мокрицей в сыром погребе эмиграции»: «Чем бездарней автор, тем больше у него претензий быть оригинальным, и чем глупее он, тем больше у него желаний спрятать свою глупость под маской философа. Это относится к „писателю“ Льву Урванцову. Есть и такой писатель на земле эмигрантской».

Роман «Завтра утром», фрагменты которого предложены читателю, ни в коей мере не представляется бездарным. В нем безусловно влияние Достоевского, вместе с тем нельзя не признать ни оригинальности сюжета, ни собственного стиля, в котором фантасмагория играет не последнюю роль.

Бывший белогвардеец, после октябрьского переворота участвовавший в подпольной деятельности, вынужден пройти череду испытаний и истязаний, после которых здоровье его заметно ослабло, но дух сопротивления окреп настолько, что он готов пойти на подвиг и лично устранить одного из «главных демонов революции».

Сложным путем из Сибири он пешком возвращается в Петроград в поисках брата. Чудом не только остается неузнанным, но и находит себе службу тапером на большевистских вакханальных пирушках, где правят бал новые господа ― большевики.

 

 

Лев Урванцов «Завтра утром»

…Сколько я спал, не знаю. Часов у меня не было. Я решил сперва в бане помыться, а уж потом прийти домой и попить чаю. Быстро собрался. Кусочек мыла у меня был. И полотенце. Словом, все, что нужно. Знал, что бани помещаются недалеко.

У здания громадная очередь. Стоят на дворе и на улице, ожидая возможности подойти к кассе и взять билет. Я тоже встал со всеми в хвост, то есть в линию ожидающих.

В толпе говор. Что говорили — разобрать было невозможно.

Одни ругались друг с другом из-за очереди, другие ругали порядки.

— Мы уж тут больше часу стоим, а те, что впереди, больше двух.

— Завели порядки, — слышались раздраженные голоса.

— Ну чего лезешь? Тебя только ждали.

Стал осматривать публику. Хотелось определить, кто это? Народ?

Серые, потускневшие лица. Озлобленные, раздраженные до последней степени. Серые бабы в серых платках. Тонкие губы крепко сжаты. Раскроются они, и польется желчная, язвительная речь, как яд с жала змеи. Мужчины более покорно ожидали своей участи. Казалось, ударь их по затылкам, они крякнут, а ничего не скажут. Стон, жалобы, причитанья.

В очереди стояло несколько человек рабочих. Люди с бородками... Кто их разберет, кто они? Интеллигенты или просто маленькие, серые людишки. Впереди в толпе, мне показалось, стоит дама, видимо, из общества. Бледная. Тоже повязанная платком вместо шляпки. Старенькая шубка с потертым воротником.

Бабы тотчас узнали в ней бывшую барыню и начали против нее травлю.

— Попили вы нашей кровушки...

Одни ругались, отводили душу «за прошлое», другие язвили, оскорбляли, насмехались. В особенности горячилась одна баба. Сухая, бледная, с искривленным лицом. Когда она кричала, ее лицо краснело, глаза дико горели, руки двигались во все стороны... Раздражалась все более и более. Дама к ней повернулась, посмотрела на нее с спокойным, но грустным лицом и ничего не ответила...

Это еще больше возбудило женщину. Она кричала и посматривала во все стороны, словно искала полена или кочерги, чтобы ударить.

— Тоже... барыня!.. Хороша барыня, коли есть нечего. Так им и нужно!.. Я у одной генеральши служила. В кухарках жила. Вот та была барыня... Десять лет прослужила!..

Рабочий искоса посмотрел на желчную женщину.

— Нашла, чем хвалиться.

Женщина сразу поняла, что сделала непростительную ошибку. Но не смутилась. Нашлась тотчас. Повернулась к рабочему, уперла руки в бока и с вызывающе-торжествующим видом ответила:

— С той-то я расправилась! Досталось ей от меня на орехи.

Кое-где послышались одобрительные возгласы и хохот.

— Она у меня корчилась, как...

Как кто — определения не могла подыскать и только зло рассмеялась.

— Чего ты с ней сделала?

Желчная женщина уже забыла о стоящей невдалеке в очереди барыне и увлеклась новой темой о генеральше.

— Как эта революция пришла, струсили они. Прятались. Чуть звонок, не знают и деться куда... А сын у них офицер. Красивый такой... Вздумали они удирать. Все у них готово было. Квартиру всю на меня оставляли. Богатейшая квартира.

— Да ты не мямли...

— Только смотрю, а они, как ночь наступила, ящик куда-то из дому тащат. Что это, говорю, у вас? А это, говорит, Маша, наши драгоценности. Мы им надежное место нашли... Я встала перед ними. Руки-то вот так развела и говорю: нет... коли вы мне всю квартиру оставляете, так уж ничего не уносите. Спорили, спорили, а я так и не выпустила ящика. Вышла на двор. А тут газетчик один идет. В нашем доме живет. Я ему и сказала, чтобы в милицию сбегал.

— Молодчина!

— Вернулась домой как ни в чем не бывало. А генеральша-то сердится. Эх, говорит, Маша, много я вам добра сделала, а вы вот как...

— Дальше-то что?

— Через четверть часа пришли с обыском... У, что было! Связали их всех троих. В ванну заперли. Меня стеречь поставили. Что, говорю, пожалели? Так вот вам. А отец-то... генерал... Как-то он ухитрился. Сын что ли помог ему руки развязать?.. Не знаю. А я в это время отлучилась на минуту... Побежал он в кабинет, достал револьвер. И ну палить. Одного ранил...

— А с ним-то что сделали?

— Что? Всех троих прикончили... Барыня долго не дохла, так ее потом пристрелили...

— А бриллианты?

Женщина снова вспыхнула.

— С собой мерзавцы унесли. Мне ничего не оставили. Только вещи попортили. Всю квартиру разворотили. Я и посейчас в ней живу...

Толпа как-то странно смолкла. Я вглядывался в лица и хотел прочесть по ним, как в их душах улегся рассказ кухарки. Скоро настала и наша очередь. Двинулись. Я взял билет, но мои мытарства еще этим не ограничились. Пришлось долго ждать на лестнице. На площадке стоял банщик и ругался. Накинулся он на барыню в платке. Тут только я заметил, что она была не одна. Около нее стояла девочка, по-видимому, ее дочь. Миленькая, лет двенадцати. Банщик ругал их самыми отборными словами. Что, в сущности, он хотел, догадаться было невозможно. Это был поток самой отвратительной, смрадной грязи.

Барыня стояла растерянная. Она хотела уберечь свою дочурку от этой грязи и не находила слов, чтобы ответить банщику. А банщик, покрывая шум, изощрялся в «словечках». В этом он был настоящий мастер. Два раза не повторялся. Он из своего громадного запаса слов составлял такие узоры, что получалась как будто не ругань, а удалая русская разнузданная песня.

Дама в ужасе схватила дочь за голову, зажала ей уши и потащила ее обратно. Уронила сверток. Подняла. Протискивалась через наседавшую на верх лестницы толпу. И скрылась.

Банщик на это даже не обратил внимания. Продолжал по-прежнему неистово ругаться. Теперь только во время моих мытарств по России столкнулся я с глазу на глаз с народом. Мне хотелось понять, какой он, этот народ, которому дана вся власть?

С трудом удалось найти себе место. Ждал этого счастья долго.

Разделся. Отнес все старосте на сохранение. Иначе украдут. Надо зорко следить за своим добром. У одного украли сапоги.

— Да как же это я без сапог после бани пойду по морозу?

— А ты не ротозейничай. Смотри...

— Я их тут на минуту поставил...

Заревел. Послышались смешки, ругань. На полу густым слоем лежала липкая, серая масса. Вдруг около меня раздался странный, язвительный и скрипучий голос. По нему я узнал того мещанинишку, которого я видел на Садовой во время первых дней революции.

― А случай этот, про который кухарка Машка рассказывала, всем известен... М-да-с... Генерал был любимцем Государя... Кто не знал этого генерала. На войне отличился, портреты его во всех газетах печатали. И писали о нем много-с. Личность весьма выдающаяся... И сынок в отца... Бравый офицер... Генерал Коновницын! Он жил тут... неподалеку…

 

Вечером вышел за ограду на улицу. Только темные в темноте фигуры матросов. Близко их уставшие корабли, близко их праздные экипажи. Свернул налево. Прошел через мостик Крюкова канала. Знакомые места. Вот и дом с балконом... Часто бывал. Знаю и балкон, и это крыльцо. Калитка во двор открыта.

Нередко бывал я в этом доме, но ни разу не приходилось мне проходить через двор. Двор грязный, засоренный. Слева у конюшен лежали горы мусора. Маленькая электрическая лампочка в воротах. Справа в углу, как бы спрятавшись за выступ крыльца, черное отверстие. Здесь, должно быть, лестница. Потонул в этой темной гуще, ощупал перила лестницы и стал подниматься.

Лампочка, повернутая к дверям, освещала номер квартиры. Она-то мне и была нужна. Позвонил. Ни звука. Потрогал за ручку. Молчание. Выждал. Через некоторое время снова задергал ручкой. Расслышал шаги. Мелкие... Должно быть, женские.

— Кто там?

— Мне по делу... В эту квартиру сказали зайти.

— К кому?

— Говорю, что в эту квартиру.

— Не к Симону Исаичу?

— Может, и к нему.

— Сейчас.

Шаги удалились. Через минуту я опять различил шаги, но вместе с прежними мешались и основательные, мужские.

Сперва сняли крюк, потом отперли дверь ключом. Попал прямо в кухню. Светлую, просторную и относительно чистую. У дверей стояла Машка, та самая кухарка, которую я видел утром около бань. Рядом с ней довольно странный тип в морской куртке. Можно было сразу сказать, что он не был матросом. Ни выправки матросской, ни уменья одеться с шиком, как теперь одевались они, ни внешности. Этот тип носил какую-то грязную бородку, спутанную и не подстриженную, и редкие волосы с космами.

— Вам чего?

— Дело-то вот в чем, — начал я, стараясь тянуть время. Устанут стоя слушать, пригласят в комнаты. Там разговорятся, и я все поразузнаю о Коновницыне. Это первая ниточка, за которую я уцеплюсь и, возможно, дойду до своего брата Осипа. Я уже давно думал проникнуть в эту квартиру, но не знал как. Был уверен, что Коновницыны убежали из Петербурга, и тогда было опасно входить в квартиру. А теперь из разговоров около бани я получил весьма ценные сведения, что в этой квартире живет их прежняя кухарка Маша.

Бывая раньше часто у Коновницыных, я много слышал от них об удивительно милой кухарке Маше, которую они сильно хвалили, когда подавался обед, но я ни разу не поинтересовался на нее посмотреть.

Тотчас стал рассказывать сочиненную мной дорогой историю. Машка и матрос внимательно слушали.

— В Калуге я жил месяца три тому назад... и знакомство завел. Подружился с одним... товарищем. Узнал он, что я в Петербург иду, и такое поручение мне дал. Сестру его здесь разыскать. Куда пропала, неизвестно. А мать убивается. Плачет. Все говорит, что нет ее в живых. Писали... писали... ответа нет. Он мне и сказал, что она здесь жила. В этой самой квартире.

— Когда жила-то?

— Еще до революции.

— А!.. В горничных что ли была?

— Должно-быть, так. Может, и в горничных.

— А как ее звали?

— Настасьей...

Машка задумалась.

— Настасьей?.. Такой что-то не помню... А какая она из себя была?

— И это он мне все описал. Молодая. Здоровая. Лицо широкое такое. Розовое.

— Была такая одна. Только недолго служила. Прогнали ее. Ленива была.

Матрос нетерпеливо перебрал ногами.

— Да полно тебе тут. Чай простынет.

— Сейчас... сейчас...

Матрос перебил ее и обратился ко мне с вопросом.

— Из духовных что ли?

— Нет...

— А кто такой?

— Музыкант.

Матрос весело расхохотался. Обрадовался.

— Да ну? На чем, товарищ, играешь?

— На рояле.

— А на балалайке умеешь?

— Умею.

— Это вот здорово. Ты, товарищ, не уходи. Ты постой. У меня к тебе дело есть... Машка, вот что. Ты бы его чайком попоила?.. А?.. С дороги он.

Расхохотался.

— Ну иди, коли так.

Это только было мне и нужно. Я отер ноги о коврик, и мы все втроем пошли в комнаты. В коридоре стояли шкафы и сундуки, поставленные один на другой выше человеческого роста. Вошли в столовую. Дрогнуло сердце... Как все знакомо. И эта большая лампа, и стол, и буфет с часами, и вся мебель старинной английской работы. Со стен дорогие картины были почему-то сняты и поставлены у стены, одна за другой. Вместо дивана стояла кровать, покрытая темным одеялом. Заметил и тот известный всем сундучок, который всегда составлял необходимую принадлежность каждой кухарки. На гвоздиках висели юбки и платья Машки.

На обеденном столе, не покрытом ни скатертью, ни сукном, ни клеенкой, стоял большой кипящий самовар, посуда и закуски. На лакированной поверхности стола видны были пятна, круги и царапины, довольно глубокие. Матрос, звали его Иван Терентьич, стал резать хлеб прямо на столе и ножом оставлял на нем полосы. Когда курил, давил окурок о стол.

Разговора в толпе мы не коснулись. И Машка, и матрос меня угощали довольно гостеприимно. Все вместе выпили по рюмке водки. Закусили селедкой. Дали хлеба. Свежего, чуть не горячего еще. Матрос посматривал на меня, улыбался и встряхивал плечами. Я догадался, что он предвкушает, как я буду играть, а он подпевать или даже пустится в пляс.

— Кушайте... кушайте... Звать-то вас как?

К этому вопросу я не подготовился. Сказать настоящую фамилию или имя я не хотел. И мне наобум пришлось назвать себя первым пришедшим мне на ум именем. Почему-то нерусским. И это, как потом я убедился, было очень удачно.

— Павел Васильевич Вóльтер.

Произнес с ударением на первом слоге. Про себя я выдумал историю, как я обучался музыке, что мой отец служил в опере музыкантом. Я тоже играл в оркестре на флейте, но больше был тапером. Играл на вечерах в богатых домах. Узнал, что в квартиру въехал некто Симон Исаевич Перзон, очень богатый еврей, помощник какого-то комиссара.

— По делам с утра уехал... И ужинать не велел оставлять.

И матрос, и Машка говорили про этого Перзона с особым уважением и даже некоторым подобострастным трепетом.

— Хороший господин. Богатый.

Ничто от меня не ускользало. Даже то, что матрос назвал его не «товарищем», а господином.

— А ты, товарищ, нам сейчас поиграешь? — спросил матрос, видимо, давно лелея эти мечты.

— Могу.

— Ну, чай допей, и потом пойдем.

Осторожно я задал несколько вопросов, которые могли бы навести разговор на Коновницыных. Я опять вернулся к расспросам о никогда не существовавшей Настасье из Калуги. И добился того, чего хотел. Машка рассказала, что после того, как убили генерала Коновницына, его жену и сына, зашел в тот же день вечером какой-то их родственник. И его тотчас арестовали и отвезли на Гороховую. Об этом родственнике расспрашивать было невозможно. Машка могла догадаться, что я знал семью покойного генерала Коновницына, и я мог провалить все дело.

— Тоже бывший офицер?

— Тоже из этих оказался... Тут их немало переловили... Наш-то был много его моложе. А этот постарше, который влип...

Рассмеялась.

— Прямо словно на огонь полез...

— Защищался?

— Нет... какое? Сразу схватили. Руки сзади скрутили и вся недолга.

— Ругался, поди? — спросил я, тоже улыбаясь.

— Нет. Молчал. Губами только поводил...

Манера моего брата Осипа... Как бы спросить эту Машку о бородавке? У брата была на левой щеке очень заметная бородавка. Тогда я знал бы наверняка, что это был он. Для меня было важно узнать, что в это время мой брат был в Петербурге.

— Скрываются многие. Ну да узнать их не так трудно. Белоручки. И манеры другие. Выправка. Лица бритые... И наш был беленький такой. Щеки-то как бы у ребенка. Пухлые еще. А тот худой, высокий... И бородавка...

— А что, товарищ, — обратился я к матросу, но дослушав Машку, — вы как это бородку носите? Разве это полагается?

— А я пекарем служу... В пекарне Балтфлота, что недалеко от Благовещенья.

Видел, что его разбирает нетерпение. Уж очень ему хотелось послушать музыку.

— Рояль в той комнате.

Машка шла впереди. Вышли в коридор и по другому коридору свернули налево. Я заметил сбоку дверь с овальным окном.

— Это что? Ванная?

— Да.

— Руки бы мне помыть малость.

Машка повернула кнопку, и тотчас окно в ванне осветилось.

— Электричество теперь никому не дают. А наш барин себе выхлопотал, — с гордостью за своего барина сказала Машка.

В ванной висели полотенца. На полочке мыло и бритвенные принадлежности. Думал, что Машка скажет:

— Тут их и прикокошили.

Нет, не сказала. Меня охватил ужас. Но я тотчас силой воли подавил в себе свои мысли.

Здесь... около этой ванны убили и генерала, и его жену, и дорогого мне Володю. Стиснул зубы. Я не должен о них думать. Боялся припадка. Боялся, что начну говорить вслух.

Это в прошлом... А теперь другая жизнь… Новая!.. И эта жизнь в моих руках. Поверну колесо, и все исчезнет...

Прошли в гостиную. Больно сжалось сердце. Сяду я за рояль. Прибежит Володя, Осип...

Заиграл «Стеньку Разина». Сразу очаровал Ивана Терентьевича. Он пришел в полный восторг. Подпевал. Махал руками. Похлопывал меня по плечу. Машка важно уселась на диван. Слушала. С довольной улыбкой посматривала на развеселившегося матроса.

— Вот что, — решил он. — Идем сейчас к нам. К нашему комиссару сведу тебя.

— Зачем?

— Как зачем? Да ты у нас... Ты самый первый будешь по музыкальной части. У нас один есть, который на вечеринках играет. Да плохо что-то. Все одно жарит. Другого ничего подобрать не может. А сегодня у нас вечеринка будет. Тут недалеко... Квартиру подходящую нашли. Теперь ты будешь у нас играть. Смекаешь? И паек тебе дадим. Идет что ль?

— Хорошо.

— Вот молодец. Ну а пока еще что сыграй нам.

Обратился к Машке.

— Что? Здорово?

— Да уж что говорить.

Я давно не дотрагивался до рояля. Руки за эти года одеревенели. Огрубели. Застыли пальцы. Сказывался и удар в плечо. Прикладом ударили. Погрел руки у рта. Казалось, что зимний холод еще не вышел из костей. Заиграл один из самых бравурных танцев.

Звонок. Машка мигом вскочила с дивана. С испугом крикнула:

— Барин!

Машка убежала. Матрос взялся даже за кнопку, чтобы потушить электричество, но я нарочно не прервал игры. Услыхал вскоре голос Машки. Льстивый, виноватый...

— А тут один человек пришел... А мы с Иваном Терентьевичем захотели музыку послушать...

Она еще что-то говорила, бегая около вошедшего.

Я продолжал игру, не поворачивая головы. Расслышал только слова «барин» и «кушать».

Вошедший прошел через гостиную, сзади меня. Что-то спросил. Голос гортанный. Мне показалось, что немолодой.

— Слушаю, барин... слушаю...

Заволновалась. Побежала, было, но вернулась. Еще что-то спросила.

— Кто спрашивал меня по телефону?

Матрос стоял почти у самых дверей. Стоял смирно, молча, тоже почтительно. Словно готовый к тому, что крикни на него «барин», он тотчас вылетит из комнаты, где ему не подобает стоять даже у дверей.

Я закончил. Опустил руки. Не повернулся.

— А хорошо... Очень хорошо.

Это сказал Симон Исаич Перзон. Подошел к роялю. Симон Исаич оказался совсем молодым человеком. Среднего роста. Одет не только прилично, но даже с большим шиком, в особенности при сравнении с моими лохмотьями. Темная визитка. Прекрасно, по фигуре сшитая. Чистые, белоснежные воротничок и манжеты. Надушенный платок. И могущие окончательно всех убить своим превосходством бриллиантовые запонки на манжетах, браслет и величиною с обыкновенный орех булавка в галстуке. Держался он прямо, немного высокомерно, уверенно, с полным сознанием своей силы, власти и своего превосходства. Лицо продолговатое, с вытянутым вперед подбородком. Узкий, но длинный, горбатый нос. Нижняя губа немного оттопырена. Глаза на выкате, что называется «с поволокой». Вся голова его казалась рыжей: рыжие, редкие и тонкие волосы, тщательно прилизанные, с пробором сбоку, рыжий цвет лица от массы рыжих веснушек, рыжие, гладко выбритые щеки и рыжие ресницы, словно ножки таракана.

— Очень хорошо, — повторил он еще раз.

Снова с подозрением осмотрел мой костюм и торопливо подошел к небольшому бюро, поднял крышку, достал бумаги, сел в кресло и углубился в работу. Дал понять, чтобы мы уходили.

— Идем, — тихо сказал матрос.

Уже когда мы были в дверях, Перзон крикнул:

— Маша... дайте ему брюки. Старые, которые я по утрам надеваю.

Идти пришлось недолго. Прошли в ворота длинного красного корпуса. Встречные матросы на меня смотрели с некоторым изумлением, оборачивались. Я шел, нисколько не смущаясь от их взглядов. Придерживал рукой болтавшийся у меня справа пустой мешок. Брюки, подаренные мне Перзоном, я нес отдельно, держа пакет под мышкой.

Вошли в комнату. Стояли пустые столы. Много рваной бумаги, окурков и грязи. Матрос сидел на стуле и курил.

— Что, товарищ, комиссар тут? — спросил мой матрос.

— Здесь.

— Занят?

— Есть там кто-то.

Мы прошли еще комнату. На дверях был повешен плакат с какими-то красными знаменами, матросской фуражкой и вычурной надписью. Видимо, это была работа местного художника.

Иван Терентьич смело отворил дверь. Шепнул мне:

— Обожди малость.

— Вам чего? — обратился сидящий за столом комиссар к Ивану Терентьичу и ко мне.

— Да вот...

Все обернулись в мою сторону. Иван Терентьич для красного словца наплел на меня много лишнего. Сказал, что я музыкант, служил в театре. В Сибири. Что когда там были белые, мне пришлось бежать...

Весь рассказ Ивана Терентьича и описание того, как я лихо играю, произвел на всех самое неожиданное впечатление. Все заинтересовались мной.

— Паспорт есть?

— Был, да я его дорогой потерял. Обронил или украли. В больнице долго лежал. Может, там остался. Не припомню.

— А кто такой? — строго спросил комиссар.

— Музыкант.

— Из иностранцев, — вставил Иван Терентьич.

То, что я музыкант и вдобавок из иностранцев, как я заметил, произвело на всех благоприятное впечатление. Все повернулись и более внимательно осмотрели меня.

— Сегодня танцуем, так бы вот он нам сыграл, — предложил Иван Терентьич. — А то наш ничего не стоит.

— Что же? Можно...

Комиссар обратился к другому матросу.

— Вот что, товарищ. Хоть и не время, а напиши-ка ему удостоверение. И пусть анкету заполнит.

— А кем записать-то?

— Ну в клуб. В просветительное отделение. Инструктором что ли? Или заведующим музыкальной группой.

Матрос сонно поднялся со стола, прошел в соседнюю комнату и тотчас принес анкету и бланк.

— Садись сюда.

Комиссар уступил мне место. Я неловко уселся за стол. Смело выводил то, что требовалось. «Вольтер Павел Васильевич, музыкант, сорока двух лет, образования домашнего, в войсках не служил ни до революции, ни после». Писал, понятно, по новой орфографии. Правды в анкете было очень мало. Разве только то, что мну было сорок два года. Когда я подал анкету, ее никто не читал. Мне отпечатали на пишущей машинке с бланком Балтфлота удостоверение и выдали на руки.

Для вечеринки почему-то взяли квартиру в третьем этаже этого дома. Как я узнал потом, назначенный на вчера вечер не мог состояться. Не было помещения. Зал в морском корпусе залило водой, и он оказался негодным. Хотели перенести концерт и вечеринку в церковь... в собор Николы Морского... Но потом эту комбинацию оставили.

— Успеем... Потом приспособим собор...

И нашли случайно великолепную барскую квартиру в третьем этаже. Сами они удивлялись, каким образом эта богатейшая квартира уцелела. Никто о ней не знал. Председателя домкомбеда, какого-то отставного чиновника, арестовали за умышленное сокрытие квартиры и отвезли на Гороховую. Как оказалось, в одной, самой удаленной небольшой комнате, жила прежняя хозяйка этой квартиры, какая-то глубокая старушка. О ней было сказано мельком. Тотчас, как узнали об этой квартире, откомандировали туда матросов, и они в два дня привели всю квартиру в надлежащий вид, вернее сказать, приспособили ее для клуба и просветительного отделения. Большой зал был вполне подготовлен к концерту и танцам. Матросы еще возились с устройством зала и буфета. На пустые стены матросы вешали портреты Маркса, Ленина, Троцкого, Зиновьева и Горького. Стояли в простенках на кожаных стульях и, подняв высоко руки, вколачивали в стену гвозди. Кто-то принес гирлянду из еловых веток. Вешали и приколачивали плакаты…

 

Я давно обратил внимание на то, что вино одних людей сразу сбивает с ног и они теряют сознание, в особенности если захотят спать. Но те, которые продолжают пить, переживают несколько этапов. То они возбуждены, доходя до степени потери рассудка, то силы у них падают, то вдруг снова в еще большей степени возбуждаются. Вот этот второй момент становится особенно резким. Во время первого возбуждения остается еще какое-то сознание. Потом человек становится невменяемым и никакого отчета в своих действиях дать он не может. Я заметил, что сейчас именно начался вторичный подъем возбуждения. Это были уже не те люди, что раньше. Другие. Полная бессмыслица в словах и действиях. Обнимались, целовались. Тут же ругались и дрались. Один вытаскивал из буфета посуду и бил ее об стену.

Другой пел, размахивая бутылкой...

— Бить... бить !..

Этот возглас подхватили... Вооружились бутылками. Ахнули в зеркало... Человек пять пошли в зал. Здесь, в столовой показалось им тесно. Я слышал, как удар следовал за ударом. Заглянул в зал. Матросы подняли крышку у рояля и били бутылками по клавишам, по струнам. Один из матросов кидал стульями в люстру. Первый стул разбил несколько колпачков. Второй, обычный венский стул зацепился за украшение вроде ветки и повис на люстре. Матросы гоготали. Это понравилось. Но все же они понимали, что делали. Своих любимцев: Горького, Троцкого и других они не тронули…