Продолжение, начало см. РС № 7/2025

Брюно Пеллегрино. Там август — месяц осенний

Одна из самых новых книг нашего издательства. Во-первых, она получилась очень красивой, что немаловажно. А во-вторых, она невозможно душеспасительная, успокаивающая, вернее, умиротворяющая, что совершенно сейчас необходимо, как мне кажется.

На первый взгляд, этот небольшой поэтический роман повествует о закате жизни швейцарского классика Гюстава Ру и его сестры Мадлен, которые, поселившись в уединении, в небольшой деревне недалеко от Лозанны, до конца своих дней берегли это уединение среди цветов и деревьев. На самом деле он, конечно, значительно глубже — он об одиночестве, часто вынужденном, о любви, которая остается платонической, и, шире, о невозможности любви в окружении божественной красоты, неподвластной человеческому осмыслению.

Автор книги — современный швейцарский писатель Брюно Пеллегрино, обладатель всех возможных литературных премий (скажем, этот роман получил шесть, в том числе премию Французской академии). Блистательный перевод сделан Алексеем Воиновым.

Издательство книжного магазина «Бабель», Тель-Авив

Элен Бессет. Двадцать минут тишины

Я люблю все книги нашего издательства, но, скажу честно, редко какую я ждал с таким нетерпением, как эту, потому что хотел скорее предложить ее всем, потому что мечтаю, чтобы ее прочли как можно больше людей. Потому что это выдающаяся модернистская проза, самая высшая лига, нереального накала и какой-то совершенно воздушной поэтичности. Проза, прикидывающаяся детективом о домашнем насилии, с подозреваемым и убийством, вот только непонятно, было ли совершено преступление, потому что ненадежные рассказчики путаются в показаниях, и сама реальность превращается в тягучий ночной кошмар, теряется в выдуманных подробностях, и непонятно, можно ли кому-то верить вообще. История об убийстве, превращающаяся в историю о горящей свече. «Пистолет был в машине. Пистолета в машине не было».

Алексей Воинов, невероятное спасибо за этот перевод и это открытие!

Издательство книжного магазина «Бабель», Тель-Авив

Харри Крюз. Детство. Биография места

Это только на первый взгляд может показаться странным, что знакомство с выдающимся американским писателем-южанином Харри Крюзом начинается у русскоязычного читателя с его автобиографии — с чего бы, кажется, читать автобиографию человека, фамилию и имя которого ты слышишь впервые. Между тем «Детство. Биография места» (пер. Джамшеда Авазова) — едва ли не основная его книга, которая многое объясняет и вообще готовит читателя к более легкому восприятию его книг, которые, дай Бог, будут переведены.

Кто-то, не помню кто, написал про этого писателя, что он идеально подходит под определение выдуманного критиками жанра «южная готика» — он родился и сформировался на Юге, писал свою жестокую и резкую прозу о южанах, осоловевших от невзгод и, не зная другой жизни, привыкших к ним, и отрицал — как и его коллеги, взять хоть ту же Фланнери О’Коннор, — существование этого жанра и возможность объединения столь разных писателей под одной вывеской. «Детство» начинается за десять лет до рождения автора, первая короткая глава посвящена его отцу, который умер во сне, когда Харри еще не исполнилось двух лет, вторая — более длинная — рассказывает о жизни с его «вторым отцом», братом настоящего, алкоголиком и безумцем, по-своему любящим сына и жену. Из книги мы узнаем, как варить голову опоссума (надо вырезать ему глаза и закопать их зрачками вверх, потому что после твоей смерти — а ты обязательно когда-нибудь умрешь — он пойдет искать тебя, чтобы отомстить за то, что ты его съел, и не найдет, потому что будет смотреть вверх, а ты будешь внизу), как чистить зоб петуха и чинить зубы мула, чтобы скрыть его возраст, а еще когда надо заканчивать пороть собственного ребенка — последнее определяется по его плачу. «Детство» — собрание поучительных притч из жизни захолустья даже по меркам американского Юга, — притч, чьими моралями ты никогда не сможешь воспользоваться, потому что никогда не окажешься в схожей ситуации, но которые надолго захватят твое воображение, вообще тебя целиком.

Потому что это проза такого высокого накала, такой божественной чистоты и искренности, каких мало.

«Детство» — путешествие по миру той самой американской южной готики, стараниями величайших авторов ХХ века давно превратившейся в миф, страшный и притягательный. Эта проза, изъясняющаяся простым языком и поднимающаяся едва не до библейских высот, рассказывает о двадцатых и тридцатых годах прошлого века — о том времени, когда упомянутый миф как раз и рождался, чтобы сформировать великую литературу. И если единственный след, оставленный мелкими, несчастными и, чего уж, далеко не лучшими людьми, о которых идет речь в выдающейся книге Крюза, в этом, то уже хотя бы потому они достойны памяти в веках.

Издательство Kongress W Press, Москва

Михаил Калужский. Несколько историй

Книга драматурга, исследователя театра и моего друга Миши Калужского «Несколько историй» настолько про меня и про нас, насколько это вообще возможно. В ее героях моментально узнаешь своих — и не только потому что она автобиографична, просто они ведут себя вот именно так, как ведем себя мы, они так говорят, так думают, так же не всегда находят ответы на собственные вопросы, читают, любят и пытаются понять, что делать дальше — не в далеком каком-то гипотетическом будущем, а прямо сейчас, сегодня, как жить с тем, что есть. Это отчетливо эмигрантская книжка, потому что все мы, так сложилось, живем не там, где родились — у нас на то разные причины и разные мысли по этому поводу, но это все — мы, наши мысли и наши причины. И это очень, простите, нормальная книжка, без истерик и заламывания рук, без нравоучений и непрошеных советов. С ясным сюжетом, забытым языком, тихими европейскими городками, тихим семейным счастьем и очень четко проговоренной актуальной повесткой. Анна Немзер написала, что Миша придумал книжку про ясность — про то, что надо расставлять книги по полочкам, видеть связь прошлого с настоящим и делать свое дело. И правда, надо.

Издательство книжного магазина «Бабель», Тель-Авив

Александр Плотников. Альфа Центавра

В одном интервью режиссер и драматург Александр Плотников, до последнего веривший в возможность подпольного сопротивления, хотя бы на эстетическом, интеллектуальном уровне, так объяснял свою эмиграцию из России: «...после того, что случилось [шесть лет колонии Светлане Петрийчук и Жене Беркович], невозможно на территории России делать вид, что мы создаем театр, что это вообще на что-то влияет и как-то встраивается в реальность. Любой театр после их приговора превратился в надгробие, в кладбище. И когда мы приходим и аплодируем на этом кладбище, получается такое послание в будущее: „Ебите нас, делайте с нами, что хотите, нам все равно“...» В этих словах заключена, в том числе, и боль от крушения всех надежд — твоих, моих, наших. Пронзительный спектакль Плотникова «Альфа Центавра», как и только что вышедшая одноименная пьеса, ровно об этом.

Изначально «Альфа Центавра» — мегаломанский проект о судьбе космонавтов, пожертвовавших своими жизнями, но так и не совершивших ни одного полета в космос. «Это спектакль большой формы, — говорит Плотников в самом начале. — Он предполагает сцену высотой в 10 метров и шириной в 15 метров, зрительный зал вместимостью в тысячу человек, оркестр, многоканальную видеотрансляцию, программируемые световые приборы и подвижную механику сцены, а именно: многоуровневую штанкетную систему, подъемные механизмы и лебедки, четыре штуки...» В реальности Плотников выходит в затемненное пространство один, садится на табурет и читает свои поэтические истории космонавтов, не ставших космонавтами. Попутно рассказывая, как это все должно было выглядеть на сцене. И, поразительным образом, именно в таком виде этот текст производит буквально ошеломительное впечатление — уверен, никакие механизмы и оркестры не смогли бы сделать большего. Потому что этот текст, конечно, не только о космонавтах, он о крушении надежд вообще — твоих, моих, наших.

Не знаю, в реальности ли планировался тот большой спектакль, но реальность снова распорядилась по-своему и сыграла главную роль — в сошедшем с ума мире иначе и не бывает.

Только что вышедшая книга идет дальше — она оставляет тебя с этими историями (и этой историей) наедине. Совсем другие переживания, в чем-то более переносимые, в чем-то более острые. «...Этот спектакль — он как бы „ни для чего“, это какое-то отречение от иллюзий. Работа состоит именно в прорабатывании этого отречения. И тут как раз может быть какая-то перемена...»

Издательство Individuum, Москва

Борис Лейбов. Холь

В мире, в который Машиах так и не пришел, но мертвые все равно восстали, Цой жив, ученые ищут способ борьбы с «вернувшимися», солдаты решают проблемы своим способом, давно умерший дедушка бубнит из туалета что-то на идише, современное искусство становится еще более радикальным, вдалеке бродят темные олени, а человеческие чувства и эмоции в очередной раз проходят проверку на адекватность. В новой книге Бориса Лейбова («Дорогобуж», «Мелкий принц») извечный страх смерти заменили на страх перед вечной жизнью, а в остальном вроде бы ничего не изменилось — все так же грустно и смешно. Жонглируем литературными стилями, узнаем цитаты, думаем о вечном.

Издательство книжного магазина «Бабель», Тель-Авив

Борис Дышленко. Жернов и общественные процессы

Художник и писатель Борис Иванович Дышленко, один из важнейших людей ленинградской «второй культуры», писал цикл «Жернов и общественные процессы» почти тридцать лет, с начала восьмидесятых. И так получилось, что эта книга, состоящая из связанных друг с другом рассказов о конторском руководителе Жернове — пьющем, испытывающем нежные чувства к девушке Дине и презрение к своим плохо пахнущим подчиненным по конторе, — во-первых, не была опубликована целиком до недавнего времени (она наконец-то вышла стараниями самоотверженного издательства Ibicus Press), а во-вторых, оказалась одним из важнейших высказываний о позднем советском застое.

Жернов и его редкие собеседники (упомянутая Дина, интересующаяся окружающими переменами и ничего в них не понимающая, безграмотная и добрая уборщица, всезнайка Кал из министерства, мерцающий поэт Налбандян и неузнаваемый Землероев — прямой привет из кафкианского морока) проживают свои жизни в декорациях то ли утопии, то ли антиутопии — Дышленко виртуозно работает с языком советского официоза, заходя одновременно на языковые территории Платонова и Сорокина, с точки зрения построения сюжета и способа изложения находясь где-то между Кафкой и Беккетом. При этом язык позднезастойного официоза выходит из-под пера Дышленко едва ли не поэзией — сатирической, но не злой и даже в какие-то моменты нежно-романтической. Книга Дышленко фиксирует слом эпох, когда серый застой вдруг сменился непонятной и невостребованной свободой, про которую никому так ничего и не объяснили: старательный, мучимый вечным похмельем и ежедневно проверяющий процент сахаристости портвейна обыватель Жернов безрезультатно пытается понять время, меняющееся на глазах, и приходит к справедливому выводу, что ничего-то вокруг не меняется. И так, наверное, и должно быть.

Ibicus Press, Москва

Константин Шимкевич. С пищей стало спокойнее

Крошечная книжка «С пищей стало спокойнее» предлагает нам еще один поразительный и рвущий душу сюжет из середины прошлого века, трагического и беспощадного.

Константин Шимкевич (1887—1953), филолог с дореволюционным образованием, провел годы Первой мировой и Гражданской войн на фронте. Вернувшись в 1921 году в новый, незнакомый ему Петроград, он был приглашен в Институт истории искусств лично Жирмунским, возглавил там Кабинет современной литературы, естественным образом влившись в ряды формалистов (вместе с ним в Институте трудились, в частности, Шкловский и Эйхенбаум), одной из его студенток была Ольга Берггольц («Если я не буду знать роли Булгарина и значения Гиппиус, это никому, кроме меня, — если я не Шимкевич — не навредит», — запишет она в дневнике, размышляя о смене специальности).

В 1930-м, после разгрома формализма в целом и Института в частности, Шимкевич — навсегда! — пропал из академического мира и больше никогда — никогда! — не публиковался, перебиваясь редкими лекциями. Вместе с женой и дочерью они поселились на окраине города — на Охте, где держали огород и коз, и, видимо, это спасло их от голодной блокадной смерти.

Через неделю после снятия блокады, в начале февраля 1944 года, дочь Шимкевича мобилизуют на восстановление железной дороги в Ленинградской области, а за два года до того его жену, урожденную немку, ссылают в Салехард как «социально опасный элемент». Так что в феврале 1944-го Шимкевич остается один, не считая двух коз, Шоколадки и Бяшки. 10 февраля он пишет первое письмо дочери, и эти тринадцать сохранившихся писем и есть сюжет и содержание книжки «С пищей стало спокойнее».

В этих коротких и очень личных письмах Константин Антонович, кроме обязательных отцовских нежностей, подробно пишет о быте, который начинает медленно восстанавливаться, о нашествии мышей, о холоде и ценах на продукты — в общем, о жизни как таковой. Шимкевич плохо себя чувствует (сердце), постоянно волнуется за дочь и жену, постоянно же является свидетелем ссор, пьяных гулянок, убийств, соседи получают похоронки, и единственное, в чем он находит отдохновение, — писание о литературе: «Вчера писал замечательно хорошо, писал о Жуковском, Пушкине, Сумарокове, писал просторно и все новое. Опять, моя родная, счастливое открытие новых связей...» И еще одна радость — случайные находки редких книг у букинистов. Напомню, это зима и начало весны 1944 года — и вот так сквозь эти бытовые записки вперемешку с упоминаниями о филологических изысканиях на голодный желудок проступает величественная и страшная картина просыпающегося после апокалипсиса мира.

Кажется, именно во время блокады или сразу после ее снятия Шимкевич начинает писать огромный труд «История русской поэзии» — несколько тысяч рукописных страниц неподцензурного литературоведения. Шимкевич так и не закончил эту книгу, которая осталась неопубликованной.

Издательство Яромира Хладика, Санкт-Петербург