Продолжение, начало см. «Русское слово» № 5, 6, 7, 8/2025

Британский плен на земле Восточного Тироля оказался сносным с точки зрения условий содержания домановцев, предоставленных им командованием 78-й пехотной дивизии V корпуса 8-й армии генерал-лейтенанта Ричарда МакКрири. Уютная Австрия, возрождавшая суверенитет после гитлеровского аншлюса, казалась безмятежной и гостеприимной, а тактичность внимательных победителей вселяла надежды на благополучный конец долгих скитаний, начавшихся зимой 1943 года. До тех пор требовалось обустраивать походный быт.

На протяжении первых послевоенных дней организация жизни военнослужащих отдельного корпуса Георгиевского кавалера, генерал-майора Тимофея Доманова, ставших биваками на расстоянии общей протяженностью примерно в 20 км от Лиенца на юго-восток к Обердраубургу, и беженцев Казачьего Стана, расселившихся преимущественно в большом лагере Пеггец на левом берегу Дравы, приняла более или менее упорядоченный вид. Многие гражданские лица, пользуясь теплой погодой, расположились прямо под открытым небом.

Один из казаков Терско-Ставропольской станицы вспоминал:

«Мы выгрузили с предоставленной нам при исходе из Италии подводы наши пожитки и на самом краю станичного обоза разбили вместительную палатку. Она одновременно служила жильем для мамы и меня и походным медпунктом для нуждающихся во врачебной помощи станичников. В палатке мама расстелила ковер, вывезенный ею из Харькова, разложила подушки и одеяла. Напротив входа под верхом палатки закрепила икону. Вышло совсем уютно.

Я не припоминаю многих палаток в нашем станичном лагере у Дравы. Большинство семей разместилось на своих подводах, многие из которых были крытые. За два года исхода с родных земель казаки привыкли справляться с постоянно возникающими тяготами походного беженского бытия и по-человечески организовывать свою жизнь. Так получилось и теперь, и, хотя будущее было покрыто мраком неизвестности, духа уныния и безнадежности я не замечал. Все образуется!»[1]

Примерно так рассуждали многие беженцы. За их лагерем, находившимся всего в трех километрах от Лиенца, в обиходе быстро закрепилось название Станицы[2] — по местопребыванию донцов, кубанцев и терцев-ставропольцев, считавшихся гражданскими лицами. В абсолютном большинстве это были советские граждане, с чьим массовым исходом из оккупированных областей СССР связано развитие второй волны российской эмиграции. Ее драматическая история во всей полноте до сих пор малоизучена.

Командир 78-й пехотной дивизии генерал-майор Роберт Арбутнот, подчиненный ему командир 36-й пехотной бригады бригадный генерал Джеффри Массон и другие старшие офицеры вели себя вполне благожелательно. Их постоянным связным при Доманове стал майор Вильям Дейвис («Рыжий»), симпатизировавший казакам офицер 8-го Аргильского Сутерландского шотландского батальона (8th Battalion, Argyll and Sutherland Highlanders). «Они были удивительными людьми, добродушными и смелыми, — такими запомнил казаков британец, сыгравший столь печальную роль в их трагической судьбе, — но не очень хорошими организаторами»[3]. Коммуникабельный Дейвис быстро установил приятельские отношения с адъютантом Доманова подъесаулом Бутлеровым, хорошим переводчиком и наездником. Оба офицера постоянно общались и часто совершали верховые прогулки по окрестностям Лиенца.

Веселый валлиец выгодно отличался от флегматичных и малообщительных шотландцев, которыми в основном комплектовался 8-й Аргильский батальон подполковника Алека Малкольма, охранявший район расположения пленных. Британский контроль за территорией расположения Казачьего Стана возрастал с каждым днем. «Отделиться от массы уже трудно, — рассказывала Евгения Польская, жена редактора газеты «Казачья лава», жившая с мужем в Лиенце, — повсюду на дорогах — английские патрули в хаки»[4]. В то же время быт постепенно улучшался. Дейвис энергично хлопотал, пытаясь устроить стоянки по стандартам британской армии, заставлял казаков «строить больше уборных, проводить регулярный осмотр больных, ежедневно выпускать инструкции и употреблять более питательную пищу»[5], — сообщал Николас Бетелл, занимавшийся историей насильственных репатриаций. Трогательно смотрелись дети, хвостиком бегавшие за британским майором, угощавшим их кусочками шоколада. Как правило, ни один ребенок не оставался без сладостей. Казакам Дейвис казался образцом джентльмена. «Ко мне они питали полное доверие. Они верили каждому моему слову»[6], — признавал позже «Рыжий» то ли с гордостью, то ли с чувством горечи.

В пылком воображении Доманов, его начальник штаба, Георгиевский кавалер, генерал-майор Михаил Соломахин и другие старшие офицеры корпуса наделили Дейвиса исключительными функциями. В глазах казаков он превратился в полномочного представителя и «офицера связи» от британского командования при Стане, чем лишний раз подчеркивался авторитет Походного атамана. Все подобные заблуждения необходимо рассматривать в качестве естественного следствия особенного психологического состояния сотен тысяч «подсоветских» людей. В годы Второй мировой войны они — со своим резким неприятием ленинско-сталинского режима, политика которого за предыдущие двадцать лет разрушила и унесла миллионы человеческих жизней — оказались в тисках ожесточенного противоборства между нацистами, большевиками и западными союзниками. В лихорадочном поиске заветного спасения казакам казалось, что долгожданный выход на свободу лежит через британский плен. Его невольно стал персонализировать заботливый Дейвис, не подозревавший о собственной значимости. Тем более что в середине мая Доманову и его офицерам стало ясно, что никаким особым статусом власовская армия не обладает[7], а союзники о ней ничего не знают. Поэтому в отношениях с представителями Вооруженных Сил Его Величества атаман оказался старшим лицом — и теперь возлагал неоправданные надежды на симпатичного майора. Известно ведь, что желание усиливается, когда выдается за действительность. На самом деле «Рыжему» полагалось только вести наблюдение за домановцами — и доносить до них распоряжения вышестоящих начальников. Вероятно, почти до самого начала депортации казаков и беженцев в советскую оккупационную зону Дейвис не представлял себе ожидавшей их участи. Подготовка выдач велась в тайне, чтобы не допустить утечки информации, способной вызвать массовые волнения. Более того, о поголовной репатриации всех казаков, включая старых эмигрантов, до определенного момента не знал и генерал Арбутнот.

В 1945—1946 гг. из западных в советские зоны Европы были репатриированы в добровольном или принудительном порядке 2 352 686 человек[8]. Считается, что к июню 1947 года насильственные выдачи прекратились[9], а их основная практика приходится на период с мая 1945 года по февраль 1946 года. Совокупное количество репатриантов, включая эмигрантов первой волны и представителей армянской диаспоры, отправившихся в СССР из западных зон и государств несоветского блока в 1945—1951 гг., оценивается историками в пределах 3,3—3,5 млн человек[10]. По оценкам разных специалистов, на Западе остались от 450 тыс. до 620 тыс. граждан СССР разных национальностей[11], числившихся таковыми по состоянию на 22 июня 1941 года. Из общего числа невозвращенцев военного времени лишь около 100 тыс. человек в той или иной степени связывали себя с российской культурой и диаспорой, а прочие оставались к ним равнодушными или враждебными, ассоциируя русских с империалистами или большевиками.

Базовый тезис исследователей заключается в том, что юридическим основанием для репатриаций служили письменные обязательства, взятые на себя полномочными представителями государств-участников антигитлеровской коалиции во время Ялтинской конференции, состоявшейся зимой 1945 года[12]. Интересно, что в сентябре 1944 года советские дипломаты отрицали даже наличие проблемы. «Русских, работавших на немцев, не существует»[13], — уверяли они всерьез британских коллег, хотя как минимум 311 граждан СССР, служивших в немецких войсках группы армий «Африка» и захваченных в плен, англичане репатриировали на родину в период с августа 1943 года по март 1944 года[14]. Но 11 октября 1944 года на ужине в британском посольстве в Москве член Политбюро и секретарь ЦК ВКП(б), председатель ГКО и Совнаркома СССР, маршал Иосиф Сталин вдруг затронул вопрос о советских военнопленных, находившихся в тот момент под британской юрисдикцией. Их возвращение в СССР он назвал большим одолжением для себя, пообещав отечески позаботиться о британских военнопленных, если они будут освобождаться красноармейцами на территории Германии. В ответ министр иностранных дел Его Величества Энтони Иден заявил маршалу о готовности сделать все возможное для выполнения его просьбы[15]. Таким образом, принципиальная договоренность между двумя союзниками состоялась в устной форме.

Проблема действительно существовала.

Осенью 1944 года Сталин предвидел скорую и неизбежную конфронтацию с англо-американцами, так как оставался убежденным марксистом-ленинцем, готовым продолжать борьбу против буржуазно-капиталистического мира вплоть до его полного уничтожения. Следовательно, требовалось заранее лишить бывших союзников возможности использовать российских эмигрантов для создания антибольшевистской армии, особенно из числа военнослужащих с боевым опытом и молодых людей призывного возраста. В противном случае капиталисты могли спровоцировать новый виток гражданской войны, способной привести к падению власти Коммунистической партии и крушению сталинской социально-экономической системы. Прочность ее положения на родине в значительной степени зависела от успеха возвращения в СССР миллионов «узников войны» (prisoners of war) и «перемещенных лиц» (displaced persons).

В свою очередь премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Черчилль прекрасно понимал, какая судьба ожидала многих репатриантов, особенно тех, кто участвовал в боевых действиях на стороне рейха. 10 февраля 1945 года в доверительном разговоре, происходившем со Сталиным на Юсуповской даче в поселке Кореиз под Ялтой, глава Кабинета Его Величества пожаловался маршалу на трудности, связанные с пребыванием 100 тыс. советских военнопленных в зонах ответственности войск Соединенного Королевства. Осталось неясным, шла ли речь о красноармейцах, выпущенных из немецких лагерей, или о добровольцах Восточных войск Вермахта, захваченных после высадки союзников в континентальной Европе[16]. В ответ Сталин выразил надежду на скорую репатриацию всех граждан СССР. «С теми, кто воевал на стороне немцев, разберутся по их возвращении»[17], — недвусмысленно сказал руководитель ВКП(б), как сообщал составитель отчета.

Можно полагать, что первоначальный проект ялтинских соглашений, предлагавшийся советской стороной, содержал более жесткие формулировки. Один из частично опубликованных источников включал следующее условие: «Репатриации подлежат все советские <…> граждане, включая и тех из них, которые подлежат привлечению к ответственности за совершенные ими преступления, в том числе и за преступления, совершенные на территории другой Договаривающейся Стороны»[18]. Тем не менее окончательная редакция принятого текста, состоявшего из девяти статей, выглядела гораздо более нейтральной — и двусмысленной.

Граждане стран-участниц, освобождавшиеся войсками других союзных государств, подлежали обособлению от военнопленных противника — с отдельным содержанием в специальных лагерях или сборных пунктах до репатриации (ст. 1). Договаривающиеся Стороны обязались незамедлительно сообщать друг другу об обнаруженных ими лицах с гражданством стран-участниц. Специальным уполномоченным предоставлялись права допуска в лагеря и сборные пункты, а любые перемещения их жителей были возможны только по предварительной договоренности компетентных инстанций. Ведение враждебной пропаганды не разрешалось (ст. 2). При этом репатриация лиц, не находившихся под юрисдикцией стран-участниц, соглашениями не предусматривалась. Более того, в тексте речь шла о людях, получивших свободу благодаря действиям войск союзной коалиции — то есть о военнопленных и гражданах, силой вывезенных врагом из оккупированных областей. Очевидно, что таковыми не могли считаться сдавшиеся или передавшиеся союзникам военнослужащие, воевавшие на стороне противника, равно как и беженцы, добровольно покинувшие территорию своего государства. Практика насильственных выдач и депортаций из зон ответственности стран-участниц тоже не предполагалась, речь шла лишь о праве каждой Стороны использовать собственный транспорт для доставки освобожденных граждан (ст. 4) к месту их приема. Прочие статьи регулировали условия содержания репатриантов и выполнения взаимных обязательств[19].

Таким образом, принудительная отправка союзниками в советские зоны оккупации как минимум сотен тысяч граждан СССР, не желавших возвращаться на родину[20], обуславливалась не буквой ялтинских документов, а их духом, точнее — устными договоренностями победителей, в данном случае — Черчилля и Сталина.

11 февраля советско-британские соглашения подписали: со стороны СССР — член Политбюро ЦК ВКП(б), нарком иностранных дел и заместитель председателя ГКО Вячеслав Молотов, со стороны правительств Соединенного Королевства и стран Содружества — министр иностранных дел Энтони Иден; советско-американские — со стороны СССР — генерал-лейтенант Анатолий Грызлов, со стороны правительства США — начальник американской военной миссии в Москве генерал-майор Джон Дин[21]. Пакеты двусторонних документов, немедленно вступавших в силу, имели аналогичное содержание и строгую конфиденциальность.

В подтверждение неведения Арбутнота о грядущей выдаче может свидетельствовать тот факт, что вышестоящие офицеры V корпуса генерал-лейтенанта Чарльза Кейтли даже сначала хотели отправить вглубь Австрии домановцев и военнослужащих XV кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Хельмута фон Паннвица, стоявших полевыми лагерями в районе Клагенфурта в Каринтии, примерно в 140—145 км восточнее Лиенца. Однако советская сторона уже добивалась экстрадиции всех казаков, включая женщин, детей, и эмигрантов первой волны, не попадавших под юрисдикцию СССР[22].

Относительная близость зональной границы вызывала беспокойство у беженцев, чьи настроения, судя по сохранившимся свидетельствам, колебались в самом широком диапазоне. Угнетала неопределенность положения. «Поэтому множатся разноречивые слухи: союзники нас не выдадут Советам! — рассказывала Польская и немедленно приводила противоположное мнение: — Нет! Именно для того и собрали всех здесь, чтобы выдать!»[23] Некоторые женщины, как вспоминала Татьяна Данилевич, «придавленные предчувствием, не находили себе места и ежедневно плакали», а затем оправдывались перед станичниками: «Трудно объяснить, что случилось, но от времени нашего прихода в Австрию солнце как бы померкло и на душу легла гнетущая тоска!»[24] И тут же все отмечали заботы англичан о пленных и гражданских лицах. Например, в середине мая юнкера получили новое обмундирование[25], улучшался паек. С 15 мая в сутки на каждого человека в Казачьем Стане полагалось 150 г галет, 120 г мясных консервов, 60 г сахара, 50 г масла, а кроме того, выдавались бобы, рис и макароны. 24 мая сутодачи еще возросли: до 400 г галет, 180 г мясных консервов, 110 г сахара, 70 г масла[26]. «Это толковалось как благоприятный знак: нас не считали врагами»[27], — сообщал позже один из юнкеров.

Тяжелое впечатление на казаков произвела сдача оружия, хотя Доманов и Соломахин только выполнили одно из обязательных условий, принятых в ходе предварительных переговоров. Тем не менее психологический эффект от разоружения корпуса оказался сильным. К 12 мая казаки по требованию Арбутнота и Массона сдали более 130 орудий и минометов, более 700 пулеметов, и бо́льшую часть стрелкового вооружения с боеприпасами. При этом на десять военнослужащих сохранялась одна винтовка с ограниченным запасом патронов для несения охранно-караульной службы, а господа офицеры получили разрешение сохранить личные револьверы и пистолеты. Данилевич, находившаяся при 1-м казачьем юнкерском училище, размещавшемся под начальством полковника Александра Медынского в деревне Амлах — в полутора километрах от Лиенца — писала в 1963 году:

«Грянул приказ о сдаче оружия! Расстаться с тем, что досталось [казакам] с таким трудом и было дороже всего? Страшно было поверить, что означает распрощаться с надеждой борьбы за свободу О т ч и з н ы!

Медленно и нехотя, один за другим, сносили юнкера свое вооружение, и, когда солнце клонилось к западу, пришли английские машины и увезли все — главное, н а д е ж д у. На душе стало как во время похорон.

Одновременно разоружили весь Казачий Стан, лишь лукаво офицерам разрешили оставить личное оружие. Этот и последующие приказы выполнялись точно и незамедлительно, чтобы не подорвать „доверия“ новой власти»[28].

После разоружения казаков и вывоза их оружия из расположения Стана британский плен стал чувствоваться в полной мере. «Видно, Николаевна, нам никуда не уйти от рук „батюшки“ Сталина!»[29] — с тяжелым вздохом сказал Данилевич, один из ее вестовых, интуитивно ждавший скверных событий. Напротив, юнкер Георгий Круговой, числившийся в отпуске по болезни[30] и по мере выздоровления навещавший однокашников в Амлахе, описывал их настроения совсем не так пессимистично, как Татьяна Николаевна. Отметим здесь, что оба мемуариста, имевших гражданство СССР, благополучно избежали насильственной репатриации в советскую оккупационную зону Австрии и более или менее прилично устроили собственную жизнь на Западе. Все же — по сравнению с мрачным рассказом Данилевич — Круговой рисовал оптимистичную картину жизни родного училища во второй половине мая 1945 года:

«Господствовал оптимизм, убеждение, что наша борьба против сталинской тирании не кончена и что западные союзники, активные враги большевизма еще со времен Гражданской войны, поддержат дело генерала Власова.

Косвенное подтверждение этой уверенности [мы] усматривали во внешней корректности англичан, ничем не дававших почувствовать казакам, что последние на самом деле являются военнопленными. Правда, мы должны были сдать наше огнестрельное оружие. Но и это обстоятельство объясняли тем, что мы получим новое, более совершенное вооружение. В результате в училище поддерживалась строгая дисциплина[31], продолжались строевые занятия и поговаривали о досрочном выпуске молодых хорунжих в казачьи полки»[32].

Таким образом, симпатии к генерал-лейтенанту Андрею Власову[33] в Казачьем Стане сохранялись. Отчасти поэтому противники КОНР и Пражского манифеста — в первую очередь из числа лиц в близком окружении Георгиевского кавалера, генерала от кавалерии Петра Краснова, больше не имевшего официального статуса — предприняли попытку дезавуировать присоединение корпуса Доманова к власовской армии, произошедшее в апреле 1945 года.

15 мая Краснов по представлению Доманова произвел 41 казака в генеральские и офицерские чины за самоотверженность в организации эвакуации и горный переход в трудных условиях из Италии в Австрию. В генерал-майоры заслужили производство 9 полковников (Игнатий Бедаков, Леонид Васильев, Николай Воронин, Павел Головко, Дмитрий Силкин[34] и др.), в полковники — 5 войсковых старшин и есаул, в войсковые старшины — 6 есаулов, в есаулы — 7 подъесаулов, в подъесаулы — 4 сотника, в сотники — 5 хорунжих и в хорунжие — 4 унтер-офицера[35]. Символические производства, не имевшие служебного значения, подчеркивали претензии на офицерский состав Казачьего Стана немногих сторонников Краснова, продолжавших старую линию Главного управления казачьих войск (Hauptverwaltung der Kosakenheere) на их обособление от русских противников Сталина. Теперь бывшие служащие ГУКВ, потерявшие статус, не хотели, чтобы западные союзники рассматривали казачьи формирования как часть власовской армии в случае конфликта между англо-американцами и Советским Союзом. Скрытая борьба с «красновцами» за влияние на Доманова представителя власовского командования полковника Алексея Бочарова продолжалась вплоть до его ареста вместе с личным адъютантом подпоручиком князем Николаем Енгалычевым англичанами[36]. Двух офицеров отправили для допросов в штаб Арбутнота, что, возможно, спасло их от репатриации.

Продолжение следует

[1] Круговой Г. Г. Дороги и встречи // Война и судьбы. Вторая Мировая, без ретуши. Сб. № 4. Невинномысск, 2003. С. 262.

[2] Польская Е. Б. Это мы, Господи, пред Тобою… Невинномысск, 1998. С. 24.

[3] Цит. по: Бетелл Н. Последняя тайна. Лондон, 1974. С. 105.

[4] Польская Е. Б. Это мы, Господи, пред Тобою… С. 25.

[5] Бетелл Н. Последняя тайна. С. 106.

[6] Цит. по: Там же.

[7] Военнослужащие Южной группы войск КОНР, сумевшие 9 мая в Протекторате перейти в американскую зону ответственности, в тот момент стояли на биваках (всего примерно 7,2 тыс. человек) в районе Чешского Крумлова (в общем направлении юго-западнее Пльзеня) под командованием члена НТС и бывшего начальника 1-й объединенной Офицерской школы Вооруженных Сил народов России, генерал-майора М. А. Меандрова — кавалера орденов св. Анны IV ст. с надписью «За храбрость» (1917) и Красной Звезды (1940), и считались военнопленными армии США. Какая-либо связь между власовцами, находившимися в союзном плену в составе разрозненных контингентов, отсутствовала. Всего в последней декаде мая 1945 г. в западных оккупационных зонах оказалось примерно до 60 тыс. солдат и офицеров ВС КОНР, из которых более половины составляли строевые казаки корпусов генерал-майора Т. И. Доманова и Х. фон Паннвица.

[8] Полян П. М. Депортация советских граждан в Третий Рейх и их репатриация в Советский Союз // Материалы по истории Русского Освободительного Движения. Т. IV. М., 1999. С. 379. Из них 960 039 человек (41 %) считались бывшими военнопленными, включая военнослужащих власовской армии и др. антисоветских вооруженных формирований, а остальные — гражданскими лицами.

[9] Толстой Н. Д. Жертвы Ялты. Париж, 1988. С. 409—410.

[10] См. напр.: Александров К. М. Армия генерала Власова 1944—1945. М., 2006. С. 417.

[11] Соколов Б. В. Цена войны: людские потери СССР и Германии, 1939—1945 гг. // Правда о Великой Отечественной войне. СПб., 1998. С. 221; Шевяков А. А. Репатриация советского мирного населения и военнопленных, оказавшихся в оккупационных зонах государств антигитлеровской коалиции // Население России в 1920—1950-е годы: численность, потери, миграции. М., 1994. С. 214.

[12] См. напр.: Документы, изданные в 1955 году правительством США // Науменко В. Г. Великое предательство. СПб., 2003. С. 291—298; Бетелл Н. Последняя тайна. С. 39; Дрейпер Дж. Некоторые юридические аспекты насильственной репатриации советских граждан // Толстой Н. Д. Жертвы Ялты. С. 494; и др.

[13] Бетелл Н. Последняя тайна. С. 30.

[14] Беляков В. В. Эль-Аламейн, или Русские солдаты в Северной Африке (1940—1945). М., 2010. С. 118—119.

[15] Бетелл Н. Последняя тайна. С. 26. Представители военно-дипломатических кругов США несколько иначе рассматривали вопрос о репатриации граждан СССР, включая восточных добровольцев, власовцев и др. военнослужащих антисоветских вооруженных формирований, но описание дискуссии по данной теме выходит за рамки настоящей публикации.

[16] Скорее всего, У. Черчилль назвал примерную цифру, включавшую обе категории.

[17] Цит. по: Бетелл Н. Последняя тайна. С. 39.

[18] Цит. по: Шевяков А. А. Репатриация советского мирного населения… С. 196. Название архивного источника исследователь не сообщает.

[19] Подробнее см. Соглашение относительно военнопленных и гражданских лиц… // Толстой Н. Д. Жертвы Ялты. С. 501—504; и др.

[20] Понятно, что среди более чем 3,3 млн граждан СССР, репатриировавшихся в 1945—1951 гг. из западных зон оккупации и государств несоветского блока, никто не проводил социологических опросов о желании или нежелании возвращаться на родину. Можно предположить, что большинство из них все-таки вернулись домой добровольно — допустим, в пределах условных двух третей — но тогда группа потенциальных невозвращенцев все равно оказалась бы значительной (более 1,1 млн) и даже, возможно, превысила бы по численности первую волну российской эмиграции 1917—1922 гг. (0,9—1 млн).

[21] Шевяков А. А. Репатриация советского мирного населения… С. 196. 29 июня 1945 г. состоялось заключение аналогичного советско-французского соглашения, которое подписали: со стороны СССР — член ЦК ВКП(б) и первый заместитель наркома иностранных дел СССР А. Я. Вышинский, со стороны временного правительства Республики Ш. де Голля — временный поверенный в делах Франции в СССР Ж.-Ж. Шарпантье.

[22] Бетелл Н. Последняя тайна. С. 107.

[23] Польская Е. Б. Это мы, Господи, пред Тобою… С. 25.

[24] Цит. по: Columbia University Libraries, Rare Book and Manuscript Library, Bakhmeteff Archive (BAR). Danilevich T. N. General Manuscript’s Collection. Данилевич Т. Н. Поход обреченных. Лондон, дек. 1963 [май 1970 предисл. авт.]. Машинопись. Л. 55.

[25] Ibid.

[26] Ленивов А. К. Под казачьим знаменем в 1943—1945 гг. Эпопея Казачьего Стана под водительством Походных Атаманов Казачьих Войск С. В. Павлова и Т. И. Доманова в 1943—1945 гг. Материалы и документы. Мюнхен, 1970. С. 230.

[27] Круговой Г. Г. Дороги и встречи. С. 262.

[28] BAR. Danilevich T. N. General Manuscript’s Collection. Данилевич Т. Н. Поход обреченных. Л. 55. Разрядка в тексте источника. По утверждению А. К. Ленивова, в частях корпуса собранное оружие охранялось казачьими часовыми до 22 мая, когда оно было вывезено англичанами вместе с боеприпасами из расположения Стана (см.: Ленивов А. К. Под казачьим знаменем в 1943—1945 гг. С. 230).

[29] Цит. по: BAR. Danilevich T. N. General Manuscript’s Collection. Данилевич Т. Н. Поход обреченных. Л. 56.

[30] В феврале 1945 г. Г. Г. Круговой заболел туберкулезом и был направлен в отпуск.

[31] «Разоруженные юнкера, убивая время, занимались гимнастикой и джигитовкой, многие спали, забравшись в темный угол», — сообщала Т. Н. Данилевич (см.: BAR. Danilevich T. N. General Manuscript’s Collection. Данилевич Т. Н. Поход обреченных. Л. 55).

[32] Круговой Г. Г. Дороги и встречи. С. 264.

[33] 12 мая 1945 г. на американской территории по пути из Лнарже в Пльзень председатель Президиума КОНР и Главнокомандующий ВС КОНР генерал-лейтенант А. А. Власов при следовании в автоколонне вместе с пленными старшими офицерами 1-й пехотной дивизии в штаб 3-й армии США был захвачен военнослужащими мотострелкового батальона во главе с капитаном М. И. Якушовым из состава 162-й танковой бригады 25-го танкового корпуса 13-й армии 1-го Украинского фронта и вывезен в советскую оккупационную зону вместе с переводчиком обер-лейтенантом В. А. Ресслером.

[34] В 1920 г. — полковник, командир отдельного конного генерала Дроздовского дивизиона Дроздовской стрелковой дивизии I армейского корпуса 1-й армии Русской армии.

[35] Подробнее о производствах 15 мая 1945 г. см.: Александров К. М. Генералитет и офицерские кадры вооруженных формирований Комитета освобождения народов России 1943—1946 гг. / СПб. ИИ РАН. Дисс. …д. и. н. СПб., 2015. Л. 776.

[36] Bundesarchiv-Militärarchiv (BA-MA). Sammlung Vladimir Pozdniakoff. Militärgeschichtliche Sammlungen 149/7. Kosaken und Nationalitäten. «Казачий Стан» ген[ерала] Доманова. Bl. 65—66.