Мы не имеем достоверных сведений о личном общении А. С. Пушкина с К. Ф. Рылеевым[1]. Предположительно знакомство их произошло в сентябре — декабре 1819 года^[2]. К тому же или к следующему году относится предполагаемая дуэль между ними^[3], но никаких достоверных сведений о ней тоже нет.

Но мы располагаем перепиской Пушкина с Рылеевым, происходившей в течение 1825 года и являющей собой документальное свидетельство их литературного и человеческого диалога. Существенным образом дополняет ее переписка Пушкина с А. А. Бестужевым[4], идейным союзником Рылеева и соиздателем альманаха «Полярная звезда», оставившего заметный след в истории русской литературы 1820-х гг.

 

«Нет выше ничего предназначения поэта»

Начало переписке положил Рылеев письмом Пушкину от 5—7 января 1825 года, в котором с переходом на короткое «ты» выразил восхищение развитием пушкинского таланта. Но тут же, в конце короткого письма, настоятельно советовал ему взяться за гражданскую тему, обнаруживая тем самым желание сблизить творчество Пушкина с идеями декабризма:

 

Рылеев обнимает Пушкина и поздравляет с «Цыганами». Они совершенно оправдали наше мнение о твоем таланте. Ты идешь шагами великана и радуешь истинно русские сердца. Я пишу к тебе: ты, потому что холодное вы не ложится под перо; надеюсь, что имею на это право и по душе и по мыслям. Пущин[5] познакомит нас короче[6]. Прощай, будь здоров и не ленись: ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы; настоящий край вдохновения — и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы[7].

 

Завершающая письмо фраза («не ленись…») содержит, конечно, и скрытый упрек Пушкину за постепенную после высылки в 1820 году из Петербурга утрату критической по отношению к власти позиции. Таким образом, уже в первом письме, открывающем переписку, явлены элементы полемики поэта-гражданина, каковым позиционировал себя Рылеев, с поэтом (Пушкиным), ставившим перед собой чисто творческие задачи. На самом деле полемичность их позиций во взгляде на назначение поэта и поэзии обозначилась значительно раньше. Так, Рылеев в Думе «Державин» (1822) утверждал, что поэт должен ставить «общественное благо» превыше всех других соображений:

 

Он выше всех на свете благ

Общественное благо ставил. <…>

 

О, так! нет выше ничего

Предназначения поэта:

Святая правда — долг его,

Предмет — полезным быть для света.

Служитель избранный творца,

Не должен быть ничем он связан;

Святой, высокий сан певца

Он делом оправдать обязан (курсив мой. — В. Е.).

 

А в посвящении поэмы «Войнаровский» Бестужеву, на котором остановимся позднее более подробно, назначение поэта определено еще более четко:

 

Я не Поэт, а Гражданин.

 

Пушкин же в «Разговоре книгопродавца с поэтом», написанном два года спустя после Думы «Державин» и предварявшем публикацию главы первой «Евгения Онегина», устами «книгопродавца» провозглашает иной взгляд на роль и предназначение поэта:

 

Поэт казнит, поэт венчает…

 

Пушкинское высказывание имеет совершенно другой смысл: поэт никому не служит, никому ничем не обязан и вообще в определенном смысле уподобляется монарху. Эта мысль о соразмерности значения поэта и царя для жизни общества, тема поэта-пророка пронизывает, как известно, все пушкинское творчество[8], начиная, быть может, с «Песни о вещем Олеге» (1822), которой специально коснемся чуть позже. Стихотворения «Пророк» (1826), «Поэт» (1827), «Поэту» (1830), «Эхо» (1831), «С Гомером долго ты беседовал один...» (1832), «Из Пиндемонти» (1836), «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» (1836) объединяет идея творческой свободы и независимости поэта даже и от народа. Поэт, по Пушкину, руководствуется лишь голосом свыше: «Веленью Божию, о муза, будь послушна…». И больше никому и ничему Поэт не обязан.

 

«Думы Рылеева и целят, а всё невпопад»

При всем расхождении во взглядах двух поэтов творчество Рылеева с какого-то момента стало обращать на себя внимание Пушкина. Первыми в этом смысле, судя по пушкинской переписке, явились стихотворения из Дум^[9].

В письме Л. С. Пушкину[10] от 1—10 января 1823 года содержится критическое замечание в связи с опубликованной в «Новостях литературы» за 1822 год Думы Рылеева «Олег Вещий», а именно по поводу строфы 14:

 

Но в трепет гордой Византии
И в память всем векам
Прибил свой щит с гербом России
К царьградским воротам (курсив мой. — В. Е.).

 

Пушкин указывал здесь на историческую ошибку Рылеева, заменившего в своей Думе щит Олега на герб России, которого тогда еще не существовало[11]:

 

… герб российский на вратах византийских — (во время Олега герба русского не было — а двуглавый орел есть герб византийский и, значит, разделение Империи на Западную и Восточную — у нас же он ничего не значит) (13, 54).

 

Позднее, в черновике «Песни о вещем Олеге», Пушкин вновь отметил эту ошибку Рылеева, сделав примечание к слову «щит» в своем стихе «Твой щит на вратах Цареграда».

При этом следует обратить внимание на то обстоятельство, что черновик «Песни…» датируется 1 марта 1822 года, то есть появился два месяца спустя после процитированного письма брату и, следовательно, можно предположить, что именно рылеевская Дума в какой-то степени (может быть, соревновательный импульс) побудила Пушкина к написанию «Песни о вещем Олеге».

Представляется возможным кратко сопоставить стихотворные создания двух поэтов, написанные на общую тему. В результате такого сопоставления выявляется различие в толковании смысла слова «вещий»: у Рылеева оно синонимично слову «мудрый», у Пушкина — «пророческий».

Другое, более важное различие состоит в том, что (при безусловном поэтическом превосходстве «Песни о вещем Олеге») Пушкин углубил сюжет, почерпнутый из «Повести временных лет»^[12], введением в него линии «вдохновенного кудесника», который произносит:

 

Волхвы не боятся могучих владык,
А княжеский дар им не нужен;
Правдив и свободен их вещий язык
И с волей небесною дружен…

 

Кудесник предвосхищает образ Поэта, который сложится в пушкинском творчестве ко второй половине 1820-х гг. и который, как указано в предыдущем разделе статьи, никому и ничем не обязан, кроме Бога.

Что же касается исторической ошибки, Пушкин еще через три года, в письме от второй половины мая 1825 года, указал на нее уже самому Рылееву:

 

Ты напрасно не поправил в «Олеге» герба России. Древний герб, святой Георгий, не мог находиться на щите язычника Олега; новейший, двуглавый орел, есть герб византийский и принят у нас во время Иоанна III. Не прежде. Летописец просто говорит: «Таже повеси щит свой на вратех на показание победы» (13, 175—176).

 

Хорошо известно, что Думы Пушкину не нравились. Они вышли в свет в начале марта 1825 года, а 12 марта И. И. Пущин по просьбе Рылеева послал экземпляр книги Пушкину в Михайловское.

«Думы» вызвали множество откликов. Сам Рылеев пояснял в Предисловии:

 

Цель моя та же самая — то есть распространить между простым народом нашим, посредством дум сих, хотя некоторые познания о знаменитых деяниях предков, заставить его гордиться славным своим происхождением и еще более любить родину свою. Счастливым почту себя, когда хотя несколько успею в своем предмете; еще счастливейшим, когда люди благомыслящие одобрят мое намерение — пролить в народ наш хоть каплю света^[13].

 

Но и до выхода книги Думы печатались в журналах и газетах («Новости литературы», «Сын Отечества», «Соревнователь просвещения и благотворения», «Русский инвалид» и др.) и вызвали всеобщий интерес. На их публикации откликнулись, в частности, П. А. Вяземский^[14] в «Новостях литературы» (1823), А. А. Бестужев в «Полярной звезде» (1823), Н. И. Греч^[15] в «Сыне Отечества» (1823), Ф. В. Булгарин^[16] в «Северном архиве» (1823) и др.

На этом фоне резко выделяется неприятие дум Пушкиным, высказанное не публично, а в переписке с друзьями и с самим Рылеевым. Недостатком дум представлялись Пушкину преобладание общих мест, неумение постичь дух изображаемой эпохи и нравоучительность, что он многократно отмечал, в том числе в уже упомянутом выше письме Рылееву от второй половины мая 1825 года:

 

Что сказать тебе о думах? во всех встречаются стихи живые, окончательные строфы «Петра в Острогожске» чрезвычайно оригинальны. Но вообще все они слабы изобретением и изложением. Все они на один покрой: составлены из общих мест (Loci topici). Описание места действия, речь героя и — нравоучение. Национального, русского нет в них ничего, кроме имен (исключаю Ивана Сусанина, первую думу, по коей начал я подозревать в тебе истинный талант) (13, 175).

 

Отрицательное отношение к думам Пушкин подтверждал в письме А. А. Бестужеву от 24 марта 1825 года:

 

Откуда ты взял, что я льщу Рылееву? мнение свое о его думах я сказал вслух и ясно^[17]… (13, 155).

 

Рылеев знал об отрицательном мнении Пушкина относительно Дум и пытался защитить их в письме от 10 марта 1825 года:

 

Знаю, что ты не жалуешь мои «Думы», несмотря на то я просил Пущина и их переслать тебе. Чувствую сам, что некоторые так слабы, что не следовало бы их и печатать в полном собрании. Но зато убежден душевно, что Ермак, Матвеев, Волынской, Годунов и им подобные хороши и могут быть полезны не для одних детей (13, 150).

 

Мнение Пушкина о думах уязвляло самолюбие Рылеева, свидетельством чему служит его сохранившееся в автографах стихотворение «Бестужеву» («Хоть Пушкин суд мне строгий…»):

 

Хоть Пушкин суд мне строгий произнес

И слабый дар, как недруг тайный, взвесил,

Но от того, Бестужев, еще нос

Я недругам в угоду не повесил.

 

Моя душа до гроба сохранит

Высоких дум кипящую отвагу;

Мой друг! Недаром в юноше горит

Любовь к общественному благу! <…> (курсив мой. — В. Е.).

 

Судя по этому поэтическому признанию Рылеева, за дружескими и любезными фразами личной переписки двух поэтов скрывались порой досада и раздражение.

Так Пушкин писал в это же время Вяземскому по поводу рылеевских Дум:

 

Зато «Думы» дрянь и название сие происходит от немецкого Dum (глупый. — немец.), а не от польского (гордость. — польск.), как казалось бы с первого взгляда (13, 183—184).

 

Но главной причиной неприятия Пушкиным Дум представляется явленная в них попытка поставить поэзию в услужение идеям, их внепоэтические, с точки зрения Пушкина, «полезные» цели. В письме Жуковскому^[18] от 20 (не позднее 24) апреля 1825 года это высказано вполне определенно, хотя и смягчено шуткой о Дельвиге:

 

Цель поэзии — поэзия — как говорит Дельвиг (если не украл этого). Думы Рылеева и целят, а всё невпопад (13, 167).

 

«С Рылеевым мирюсь — „Войнаровский“ полон жизни»

Поэма Рылеева «Войнаровский» была воспринята Пушкиным с несравненно большим энтузиазмом, чем Думы, а некоторые строки вызвали восторженную реакцию.

Безусловное признание содержится в письме Бестужеву от 12 января 1824 года по прочтении отрывков из «Войнаровского», напечатанных в «Полярной звезде» в 1824 году:

 

Рылеева «Войнаровский» несравненно лучше всех его «Дум», слог его возмужал и становится истинно-повествовательным, чего у нас почти еще нет (13, 84—85).

 

Лестная оценка «Войнаровского» и в письме к брату от января (после 12) — начала февраля 1824 года:

 

С Рылеевым мирюсь — «Войнаровский» полон жизни (13, 87).

 

С этого момента находящийся в Михайловском Пушкин постоянно интересуется в письмах к брату «полярными господами» (как он называет Рылеева и Бестужева), а Бестужева торопит в письме от 24 марта 1824 года с присылкой полного текста «Войнаровского» и делает еще одно важное признание таланта Рылеева, приправленное острой шуткой:

 

Очень знаю, что я его учитель в стихотворном языке — но он идет своею дорогою. Он в душе поэт. Я опасаюсь его не на шутку и жалею очень, что его не застрелил^[19], когда имел тому случай — да черт его знал. Жду с нетерпением Войнаровского и перешлю ему все свои замечания^[20]. Ради Христа! чтоб он писал — да более, более! (13, 155).

 

Правда, в письме Вяземскому от 25 мая и около середины июня 1825 года, частично процитированном чуть выше, Пушкин как будто бы ставит другую романтическую поэму, «Чернеца» И. И. Козлова^[21], выше «Войнаровского», но при этом восхищается поэтической «замашкой» Рылеева:

 

… но в Рылееве есть более замашки или размашки в слоге. У него есть какой-то там палач с засученными рукавами, за которого я бы дорого дал (13, 184).

 

«Войнаровский» публиковался отдельными главами в 1824-м, целиком — в 1825 году. Рылеев, как отметили в свое время составители полного собрания его стихотворений, решал в поэме ряд важных общелитературных задач:

 

Его произведение получилось эпичнее, чем южные поэмы Пушкина: это было связное и подробное изложение событий, повествование, содержащее описания природы, быта, этнографические и исторические подробности. Этим поэма решительно отличается от дум, хотя думы и поэмы Рылеева имеют много общего. Но уже в «Войнаровском» Рылеев преодолевает односторонность дум, он стремится к широте художественной концепции, к правдивости психологических характеристик^[22].

 

Нельзя не отметить художническую объективность Пушкина[23], положительно оценившего рылеевскую поэму, притом что историческая концепция Рылеева была прямо противоположна формировавшейся в это время пушкинской консервативной позиции: у Рылеева Мазепа — национальный герой, у Пушкина (см. «Полтаву», 1828—1829) — предатель и изменник.

Как и в случае с «Песней о вещем Олеге», воспользуемся возможностью сопоставить рылеевский текст с пушкинским: момент казни Кочубея в «Войнаровском»^[24] и в «Полтаве».

«Войнаровский»:

Тут в страшный недуг гетман впал;
Он непрестанно трепетал,
И, взгляд кругом бросая быстрый,
Меня и Орлика он звал
И, задыхаясь, уверял,
Что Кочубея видит с Искрой.

«Вот, вот они!.. При них палач! —
Он говорил, дрожа от страху: —
Вот их взвели уже на плаху,
Кругом стенания и плач...
Готов уж исполнитель муки;
Вот засучил он рукава,
Вот взял уже секиру в руки...
Вот покатилась голова...
И вот другая!.. Все трепещут!
Смотри, как страшно очи блещут!..»

 

«Полтава»:

Телега стала. Раздалось
Моленье ликов громогласных.
С кадил куренье поднялось.
За упокой души несчастных
Безмолвно молится народ,
Страдальцы за врагов. И вот
Идут они, взошли. На плаху,
Крестясь, ложится Кочубей.
Как будто в гробе, тьмы людей
Молчат. Топор блеснул с размаху,
И отскочила голова.
Все поле охнуло. Другая
Катится вслед за ней, мигая.
Зарделась кровию трава —
И, сердцем радуясь во злобе,
Палач за чуб поймал их обе
И напряженною рукой
Потряс их обе над толпой.

 

Здесь явлено вполне достойное соперничество двух поэтов: романтическому «Смотри, как страшно очи блещут!..» противопоставлено полновесно реалистическое «…Другая/ Катится вслед за ней, мигая» (курсив мой. — В. Е.).

 

«Я право более люблю стихи без плана, чем план без стихов»

Новые рылеевские замыслы стали темой короткого обсуждения в переписке двух поэтов, Рылеев сообщил о них Пушкину в совместном с Бестужевым письме от 12 февраля 1825 года:

 

Очень рад, что «Войнаровский» понравился тебе. В этом же роде я начал «Наливайку»[25] и составляю план для Хмельницкого. Последнего хочу сделать в 6 песнях: иначе не все выскажешь (13, 142).

 

В письме от 12 мая 1825 года Рылеев вновь упомянул о поэме «Наливайко», посетовав на отсутствие отклика Пушкина:

 

Ты ни слова не говоришь о «Исповеди Наливайки»^[26], а я ею гораздо более доволен, нежели Смертью Чигиринского старосты, которая так тебе понравилась. В «Исповеди» мысли, чувства, истины, словом, гораздо более дельного, чем в описании удальства Наливайки, хотя, наоборот, в удальстве более дела (13, 173).

 

Пушкин в ответном письме от второй половины мая 1825 года высказался о поэме Рылеева довольно уклончиво:

 

Об «Исповеди Наливайки» скажу, что мудрено что-нибудь у нас напечатать истинно хорошего в этом роде. Нахожу отрывок этот растянутым; но и тут, конечно, наложил ты свою печать (13, 175—176).

 

Судя по дальнейшей переписке, одобрения своих новых начинаний Рылеев так и не дождался от Пушкина, которому «плановый» подход к поэтическому творчеству^[27] не импонировал, он полушутливо сообщил об этом Бестужеву в письме от 30 ноября 1825 года:

 

Кланяюсь планщику Рылееву, как говаривал покойник Платов^[28] — но я право более люблю стихи без плана, чем план без стихов. Желаю вам, друзья мои, здравия и вдохновения (13, 244).

 

Окончание в следующем номере

 

[1] Рылеев Кондратий Федорович (1795—1825) — поэт, общественный деятель, издатель вместе с А. А. Бестужевым альманаха «Полярная звезда» (1823—1825), декабрист. В раннем детском возрасте был определен в С.-Петербургский кадетский корпус, по окончании которого в феврале 1814 г. был произведен в офицеры и стал участником заграничного похода русской армии. В 1818 г. вышел в отставку и женился, с 1821 г. служил заседателем Петербургской уголовной палаты, с 1824 г. — правителем и крупным акционером Российско-американской компании. С 1823 г. стал членом, а затем и руководителем Северного общества декабристов, один из главных организаторов восстания 14 декабря 1825 г. Казнен через повешение на кронверке Петропавловской крепости 13 июля 1826 г. Литературная деятельность началась с публикации сатирического стихотворения «К временщику» («Невский зритель», 1820), направленного против всесильного фаворита царя А. А. Аракчеева (1769—1834), оно определило в дальнейшем гражданский характер поэтического творчества Рылеева.

[2] Летопись жизни и творчества Александра Пушкина. В 4-х тт. М., 1999, Т. 1. С. 161.

[3] См. ниже выдержку из пушкинского письма А. А. Бестужеву от 24 марта 1824 г.

[4] Бестужев Александр Александрович (1797—1837) — писатель (псевдоним Марлинский), литературный критик, издатель совместно с К. Ф. Рылеевым альманаха «Полярная звезда» (1823—1825), декабрист, был сослан в Сибирь, потом на Кавказ, где убит в стычке с горцами.

[5] Пущин Иван Иванович (1798—1859) — лицейский товарищ Пушкина, один из ближайших его друзей, член Северного общества декабристов, осужден на вечную каторгу; с ним связаны многие стихотворения Пушкина, а также отдельные строфы и упоминания в стихах.

[6] Пущин посетит Пушкина в Михайловском вскоре, 11 января 1825 г. По-видимому, Рылеев, как и в письме, связывал с этой поездкой определенные надежды на идейное сближение с Пушкиным.

[7] Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 17 тт. М.; Л., 1937—1959. Т. 13. С. 39. В дальнейшем все ссылки на это издание даются в тексте: арабскими цифрами том и страница через запятую.

[8] См., напр., Вацуро В. Э. Поэтический манифест Пушкина // Записки комментатора. СПб., 1994; Виролайнен М. Н. Культурный герой Нового времени // Легенды и мифы о Пушкине». СПб., 1994; и др.

[9] Сборник свободолюбивых стихотворений Рылеева на исторические темы, составленный в 1824 г.

[10] Пушкин Лев Сергеевич (1805—1852) — младший брат Пушкина, его постоянный корреспондент.

[11] В пушкинской переписке с братом содержится также предметная критика отдельных строк и даже слов, неверно употребляемых Рылеевым. Так, например, в письме от 4 сентября 1822 г. указано на неверное толкование слова «денница» в думе «Богдан Хмельницкий», напечатанной в том же году в «Русском инвалиде» и в «Сыне Отечества»: «Милый мой — у вас пишут, что луч денницы (утренней зари. — В. Е.) проникал в полдень в темницу Хмельницкого. Это не Хвостов написал — вот что меня огорчило» (13, 44). А в письме от 1—10 января 1823 г. вновь иронизирует над Рылеевым: «Должно бы издавать у нас журнал „Revue des Bévues“ (Обозрение промахов. — франц.). Мы поместили бы там <…> полудневную денницу Рылеева» (13, 54).

[12] Это летописное предание привел Карамзин в главе V первого тома «Истории Государства Российского».

[13] К. Ф. Рылеев. Полное собрание стихотворений, Л., 1971, С. 419.

[14] Вяземский Петр Андреевич (1792—1878) — поэт, литературный критик, мемуарист, один из ближайших друзей Пушкина и его постоянный корреспондент, сотоварищ по литературной борьбе.

[15] Греч Николай Иванович (1787—1867) — писатель, журналист, редактор журнала «Сын отечества», соиздатель совместно с Ф. В. Булгариным политической и литературной газеты «Северная пчела», неизменно противостоящей литературной позиции Пушкина и его окружения.

[16] Булгарин Фаддей Венедиктович (1789—1859) — писатель (автор популярных авантюрных романов), журналист, соиздатель совместно с Н. И. Гречем политической и литературной газеты «Северная пчела», сотрудничал с III Отделением канцелярии Е. И. В., политической охранкой; идейный противник Пушкина и его либерального окружения.

[17] Высказывание это содержалось в недошедшем до нас ответе Пушкина Бестужеву на письмо последнего от 9 марта 1825 г.

[18] Жуковский Василий Андреевич (1783—1852) — поэт, переводчик, литературный критик, литературный наставник юного Пушкина, воспитатель будущего императора Александра II, заступник Пушкина перед Николаем I.

[19] Как было отмечено вначале, есть не имеющие убедительных подтверждений предположения о дуэли между Пушкиным и Рылеевым в сентябре-декабре 1819 г.

[20] Упомянутые замечания нам неизвестны.

[21] Козлов Иван Иванович (1779—1840) — поэт, переводчик, яркий представитель русского романтизма.

[22] К. Ф. Рылеев. Полное собрание стихотворений. Л., 1971 (Вступительная статья В. Г. Базанова и А. В. Архиповой). С. 24.

[23] Пушкин оценивал поэму Рылеева с поэтической стороны, а не как историк или публицист. Эту способность Пушкина оставаться прежде всего поэтом исчерпывающе сформулировал А. Блок в знаменитой Пушкинской речи 1821 г.: «Мы знаем Пушкина — человека, Пушкина — друга монархии, Пушкина — друга декабристов. Все это бледнеет перед одним: Пушкин — поэт» // arheve.org › o-literature-o-naznachenii-poeta.

[24] Очень понравился Пушкину палач с засученными рукавами в «Войнаровском» — см. выше письмо Вяземскому от 25 мая и около средины июня 1825 г.

[25] Поэма публиковалась в 1825 г. в виде трех отрывков в «Полярной звезде».

[26] См. выше отрывок из совместного письма Бестужева и Рылеева к Пушкину от 12 февраля 1825 г.

[27] См. там же.

[28] Платов Матвей Иванович (1753? — 1818) — атаман войска Донского, участник войны 1812 г.