«Точно установлено, что речь идет о почти двадцати тысячах вывезенных с временно оккупированных территорий Украины детей. В то же самое время мы слышим и множество иных чисел, ни одно из которых окончательным не является. Непосредственно Российская Федерация, например, открыто заявляет, что ею были „эвакуированы“ или „спасены“ 744 тысячи детей, о которых утверждается, что большинство из них были переданы родителям. Нам, однако, известно о множестве случаев, когда детей разлучали с матерями, например, в фильтрационных лагерях, и больше их уже никто не видел», — говорит Елена Скрипко, украинский психолог, глава секретариата Межведомственной группы по вопросам детей и вооруженных конфликтов.

В фильме мы видим детей, которые провели бесконечно долгие месяцы в отрыве от родителей. Они рассказывают, как их держали голодными в холодных подвалах, сажали в темные бетонные тюремные камеры, под угрозой избиений запрещали говорить на украинском языке.

В Праге психолог Елена Скрипко опекала 15-летнюю Киру, ее дедушку Александра и 18-летнего Максима, который в начале полномасштабной войны был воспитанником одного из колледжей Приазовского государственного технического университета (ПГТУ). Все из захваченного российскими войсками Мариуполя.

Представляя в разных странах мира фильм «Похищенное детство», Кира и Максим рассказывают о своих бедах, которые никогда бы не случились, если бы не война.

«У нас не было выбора»

«Когда началась война, 24 февраля 2022 года, мы были в общежитии мариупольского колледжа. В подвале учебного заведения мы просидели неделю. Потом директор колледжа Антон Викторович, мой опекун, попросил полицию отвезти нас в центр Мариуполя — там не так сильно обстреливали. В центре города, в ПГТУ, мы пробыли больше трех недель. Кроме нас там было еще больше 800 человек. Потом, когда уже начались сильные обстрелы и заканчивалась еда, мы решили уходить. Мы пошли в сторону порта, шли над портом, прошли почти 20 километров в сторону поселка Мангуш и наткнулись на русский блокпост. Военные проверили нас на наличие символики и просмотрели наши телефоны», — рассказывает 18-летний Максим.

Потом задержанных на автобусе отправили в селение Мангуш, где они обратились в больницу.

«Там мы рассказали, что мы дети-сироты. Главный врач выделил нам палату и велел ждать, сказав, что около двух часов за нами из Донецка приедет служба по делам детей. Когда мы поняли, что нас хотят забрать в Донецк, мы решили уехать в Запорожье. Когда мы уже сидели на остановке и видели подъезжающий автобус, к нам подошел русский солдат и пригрозил прострелить колено, если мы позволим себе еще одну „такую выходку“. У нас не было выбора, и мы вернулись в больницу. Как раз приехала служба по делам детей и забрала нас. Только Леше, Ваниному брату, позволили выбрать самому — ехать с нами в Донецк или остаться. Он уже был совершеннолетний и понял, что обратно он уже не сможет вернуться, поэтому решил остаться. А нас троих забрали в Донецк, где мы провели около двух с половиной месяцев. Нас поместили в Детскую больницу № 5 в Буденовском районе. Потом через тренера мы созвонились с украинским министерством, получили номер телефона директора нашего колледжа Антона Викторовича, позвонили ему, договорились, он передал документы и приехал за нами в Донецк.

В больнице нас приняли нормально. Где-то через месяц туда уже привезли много детей — всего было около двадцати пяти человек. Первые два месяца нам вообще не разрешали никуда выходить, даже в парикмахерскую или в магазин. Но потом мы смогли поговорить с главврачом, и нам разрешили выходить гулять, но не больше, чем на два часа. Мы просто ходили гулять с теми детьми, которые были в нашей палате. Хороших воспоминаний у меня об этом периоде времени особо нет», — говорит Максим.

«Пуля попала папе в голову. Его не удалось спасти»

«Когда началась война, мы решили не выезжать. Сначала, первые две недели, я жила с дедушкой. У нас заканчивалась вода, выключили свет, выключили отопление, не было связи, не было ничего. В какой-то момент к нам пешком пришел папа (он был в другом районе) и предложил жить с ним. Я соскучилась и поэтому решила, что пойду с ним. Еду нам приходилось готовить на костре, воды и отопления не было, как и многого другого. В какой-то из дней мы должны были идти в другой дом, где можно было готовить на печи в доме, чтобы не готовить на улице на костре, потому что холодно и небезопасно. В этот день прямо с утра начался очень сильный обстрел, весь дом трясся. Мы не могли никуда выйти, потому что на улице раздавались пулеметные очереди. В какой-то момент начинают стрелять по окнам, и пуля попадает папе в голову. Его уже не удалось спасти, — вспоминает 15-летняя Кира. — Потом мы все-таки перебрались в другое место, но и там через какое-то время начались сильные обстрелы. В одном убежище нас завалило обломками, мы перебрались в другое, но потом решили, что из Мариуполя надо уходить. Мы отправились в путь примерно часов 5—6 утра и направлялись в сторону села Мангуш. В какой-то момент нам пришлось остановиться, так как порвался один пакет с продуктами. Пока взрослые что-то делали с этим мешком, одна маленькая девочка, которая тоже шла со мной, задела ногой растяжку и раздался взрыв. Когда нас везли, чтобы оказать медицинскую помощь, нас перехватили русские и отвезли в Донецк. В Донецке я была месяц, я была в двух разных больницах, потому что у меня были осколочные ранения от мины — осколки попали в ухо, в руки, в шею. А потом меня уже забрал дедушка. Я смогла позвонить, написать ему».

После гибели отца у Киры из родных остались только бабушка и дедушка.

«Мы выходили с Мариуполя 14 марта, смогли выехать на машине. В Мариуполе тогда уже связи не было. Но мы все равно пытались искать, — рассказывает 63-летний Александр. — Когда кто-то ездил в Мариуполь, были такие случаи, то можно было кого-то попросить, чтобы зашел человек в подвал и, допустим, назвал фамилию, есть этот человек в подвале или нет. Таким образом пытались найти, но никак не получалось. Сначала мы поехали во Львов, потом в Черновцы, а потом мне уже сообщили, что Кира находится в Донецке, в больнице. Тогда я начал искать возможности — через средства массовой информации, через друзей, вплоть до Ватикана дошел. В принципе представитель Ватикана уже был готов выезжать вместе со мной, но ему нужна была гарантия безопасности непосредственно на оккупированной территории. Такую гарантию никто не давал, а без гарантии он выехать не мог. Но я пути и возможности в результате нашел — помогли люди, помогли волонтерские организации, большую роль сыграли средства массовой информации. И я смог забрать Киру. По-человечески, конечно же, я боялся, но меня это не тормозило, потому что главное было забрать Киру. Сама поездка и пребывание непосредственно в Донецке, однако, у меня оставили очень неприятный осадок, хотя я до этого в Донецке много раз бывал, знаю его хорошо, у меня там много было знакомых, и по работе я там бывал. Но когда я там был сейчас и мы там даже переночевали, у меня очень нехороший осадок остался — неприятный и очень мрачный город. Была только одна мысль — быстрее забрать Киру и уехать. Это уже совсем не тот Донецк, который я знал раньше.

Теперь мы живем в Ужгороде. Кира ходит в лицей, занимается танцами. Жизнь продолжается. Когда мы жили в Черновцах, то к нам около полугода ходил психолог, занимался с Кирой. Мы ее отдавали на арт-терапию, она ездила в лагерь, много проводили с ней времени, разговаривали, бывали на природе. В общем мы пытались ее вывести из того состояния, в котором она пребывала, — после случившегося она стала очень замкнутой и не могла разговаривать. Ну, а сейчас уже нормально, она как бы вернулась к жизни».