В 2022 году Алиса Ганиева подписала письмо против войны и уехала из России. В 2025 году вышла ее первая книга в свободном пространстве — с такой же повествовательной динамикой, таким же художественным своеобразием, какие были присущи ее творчеству уже в дебютной повести.

— В 2009 году вы написали первую свою повесть «Салам тебе, Далгат!». К тому времени вы, выпускница Литинститута, были уже известным литературным критиком — публиковали статьи о постмодернизме, создали вместе с коллегами литературно-критическую группу «ПоПуГан» и увлеченно занимались популяризацией современной литературы современными же средствами. Однако премию «Дебют» за эту повесть вы получали под псевдонимом Гулла Хирачев. Вероятно, причин для издания под псевдонимом было у вас несколько. Какая была главной?

— Главным было желание начать с чистого листа, без всяких коннотаций и хвостов в виде моего небольшого и совершенно другого печатного опыта в толстых журналах и в литпериодике, где к тому времени выходили кое-какие мои статьи о «молодой» прозе нулевых. Я даже начинала писать диссертацию на эту тему. 

Повесть о родном Дагестане, откуда я уехала после школы, была написана как будто совсем другим человеком и совсем другим языком. Поэтому, кстати, потом многие никак не могли поверить, что я и Гулла одно лицо. Автор вылуплялся вместе с текстом, и в конце концов я дала ему имя, завела ему электронную почту и аську и отправила в добрый путь. А то, что он оказался мужчиной, вытекало из самой повести, которую все называли маскулинной, написанной мужским стилем, раскрывающей патриархальный мужской мир, куда женщинам из полутрадиционного общества путь заказан. 

Повесть дошла до финала премии «Дебют», на которую тогда подавалось 50 тысяч рукописей ежегодно, и выходить на сцену во время церемонии объявления лауреатов полагалось живьем. Так довольно быстро мое авторство раскрылось, и книги у меня потом выходили уже под настоящим именем. Но после объявления лонг-листа и до победы в «Дебюте» прошло около двух месяцев, и за это время повесть в усеченном виде печаталась в нескольких номерах популярной дагестанской газеты и вызвала бурю реакций, у Гуллы Хирачева даже брали интервью. И когда попросили прислать его портрет, я перерыла тонны профилей в соцсети «ВКонтакте», ища подходящее лицо, а ведь надо было еще выпросить разрешение у его обладателя. 

Сейчас кажется, что все это было в прошлой жизни. За истекшие 16 лет погрустнел, изуродовался и литературный процесс в России, и, тем более, сама Россия. 

— Чем была для вас реакция дагестанских земляков на эту повесть — источником страха, гордости, возмущения?

— Реакция была во многом отрицательная: как же так, нас, кавказцев, тут и так чертом малюют, а я еще и добавляю ложку дегтя, расписывая потенциальному стороннему читателю извне какие-то не очень радужные сцены махачкалинской повседневной жизни с уличными драками, ханжеством, спорами о религии и т. д. Это хоть и было правдиво, но считалось непатриотичным. Родину можно только превозносить — кредо не только небольших комьюнити, но, как мы теперь видим, и большой России. Это было отступлением от привычного литературного канона, в котором девицам полагается быть целомудренными, а не щелкать зажигалкой в закрытой кабинке кафе, а парням — совершать подвиги, а не хулиганить и «моросить» на сленге. Да, поэтический взгляд на Дагестан у меня тоже присутствовал, но в виде чужого голоса, в виде вставного отрывка из книги восторженного местного литератора. Такой прием текстов в тексте я потом активно использовала и в романе «Праздничная гора», поскольку реалии Кавказа настолько не однобоки, многомерны, пестры, что их невозможно изобразить только лишь из одного ракурса, нужно сразу зачерпнуть с разных сторон, а это определенный литературный вызов.

— Вас удивила такая реакция?

— В целом, я ожидала нападки и критику, но меня радовало само наличие клокочущей реакции не на бойцовский турнир, не на политические дебаты и не на скандальную проповедь, а на современную литературу. Книга вышла лишь через год после получения премии, и за этот год повесть скачивали, пересылали друг другу сотни раз, так что точное количество читателей мне неизвестно. Не все возмущавшиеся читали повесть от и до, им достаточно было где-то услышать звон, но сам факт того, что художественный текст порождает такое количество эмоциональных диспутов в отвыкшем от чтения регионе, для меня было маленькой победой. Дальше мои тексты росли в объеме и усложнялись, так что таких вот неискушенных читателей из народа становилось предсказуемо меньше, но тот случай, думаю, и сейчас помнится, пусть даже как кошмарный прецедент предательства малой родины.

— Вообще, реакция, возникающая на творчество писателя в местах его детства и юности, обозначена Томасом Вулфом уже названием его романа «Домой возврата нет». Было ли у вас аналогичное ощущение, когда вы наблюдали реакцию общества Дагестана на вашу все более разнообразную литературную работу и растущую популярность?

— Да, это точная фраза, как и про пророка в своем отечестве. После романа «Жених и невеста» я почувствовала, что из меня излилось все, что мне хотелось излить, и я ушла в сторону от дагестанской темы. Хотя конъюнктура этому сопротивлялась, мол, как же так, писали про Дагестан — так и пишите, мы вам уже и нишу для этого уютную обустроили. Эти внешние ожидания вам как писателю очень понятны, они очень мешают, из них вырастает страх выйти из зоны комфорта, попробовать что-то новое. А я и вправду попробовала совсем новое.

— В чем выразилось это новое у вас?

— Роман «Оскорбленные чувства», который вышел в 2018 году, это другое пространство, уже давно исхоженное классической и не только классической русской литературой, пространство русской провинции, и теперь мне предстояло окунуться в современность уже без привычного экзотизирующего и остраняющего щита «туземка пишет о туземцах». И это, конечно, вызвало оторопь критики. Меня теперь снова нужно было засовывать в нишу, но в какую? И раз я пишу о современности с ее эпидемией доносов, лицемерия, коррупции и страхов элит, то на взгляд наблюдателя получалось уж слишком про обличение, про политику, то есть это сатира, и уж лучше бы она продолжала писать «про туземцев»: это как будто не про Россию, и тогда это не так страшно. Хотя Дагестан для меня всегда представал зародышем и опытным полигоном всего того, что может развернуться во всей России, и я это вижу сейчас.

— Что появилось из зародыша, который вы разглядели?

— То, что в нулевые происходило на Северном Кавказе (периодические взрывы и боевые операции, изоляция и обрыв экономических и логистических цепочек, пытки за инакомыслие и сфальсифицированные, политические уголовные дела), что вскользь слышал мой персонаж Далгат, сейчас происходит по всей России. Тогда невозможно было себе представить, что Дагестан вдруг станет меккой инстаграмного внутреннего туризма, а параллельно в Курской, Белгородской, Брянской областях будет, по сути, идти война, центр Москвы отключат от интернета и т. д. Да, пропасть между мной и Дагестаном росла, особенно в связи с усиливающейся там гламурной исламизацией, и я на 10 лет перестала о нем писать. 

— Литературный успех, в том числе международный — в 2015 году газета «The Guardian» включила вас в список тридцати самых влиятельных москвичей младше 30 лет, — совершенно очевидно давал вам возможность не отвлекаться ни на что, кроме литературного творчества. Между тем все 2010-е годы вас видели на протестных акциях — в защиту попавшего в российскую тюрьму украинского кинорежиссера Олега Сенцова, карельского историка Юрия Дмитриева, благодаря которому весь мир узнал о захоронении жертв политических репрессий Сандармох, политического активиста Константина Котова… Правозащитная деятельность занимала важное место в вашей жизни, причем вы были одной из самых активных и бесстрашных участниц уличных акций. Когда вы почувствовали, поняли, что должны в этой деятельности участвовать?

— Я не знаю в точности, кто к кому приближался: то ли я дрейфовала в сторону публичного самовыражения напрямую, не через литературу, а через гражданское действие, то ли сама действительность менялась так, что не откликаться было все более сложно. Я всегда была рядовым участником митингов, которых в Москве тогда хватало. В 2014 году вступила в уже деградировавший Русский ПЕН, получается, почти накануне его распада, потому что уже в январе 2017-го он окончательно растерял свои правозащитные функции, а семь десятков литераторов оттуда протестно вышли и организовали новый ПЭН-Москва, который вскоре был признан Международным ПЕНом вместо развенчанного старого Русского ПЕНа. Вот я тогда была среди этих вышедших, года три даже побыла в правлении, и до самого февраля 2022-го прекрасные пишущие люди, входившие в этот ПЭН, пытались как-то реагировать на сгущающееся удушение конституционных свобод. Потом была очень затронувшая меня кампания #SaveOlegSentsov, я не смогла на нее не отреагировать, потом — длившийся с сентября 2018-го до самого карантинного локдауна ежедневный пикет: полтора года у администрации президента и в разных точках столицы с утра до вечера по очереди стояли люди с плакатами — за обмен между Россией и Украиной пленниками войны, за освобождение политузников — крымских татар, украинцев, ингушей (список можно продолжать долго). И около этих пикетов нужно было дежурить, защищать людей от полиции и т. д. Да, это казалось почти бессмысленным, и на нас смотрели, как на городских сумасшедших, но в какой-то момент в 2019 году что-то в обществе перещелкнуло, и некоторые города, Москву особенно, просто захлестнула волна пикетов. Они даже вошли в моду, и в них стали участвовать не только условные «фрики» (по мнению большинства), а люди медийные, популярные, появилось понятие «пикетная очередь». Эту волну, конечно, подавили под предлогом ковидных ограничений, которые оказались вечными, а там и обнуление конституции, а там и полномасштабное вторжение российских войск в Украину. Оглядываясь назад, даже стыдишься этих робких, ничего не изменивших акций, и это вопрос, который и я, и, думаю, многие нормальные россияне задают себе сейчас постоянно: когда же случилась точка невозврата — в 1999-м? В 2000-м? В 2003-м? В 2011-м? В 2014-м? В 2020-м? До какой поры еще можно было на что-то повлиять неравнодушием, неаполитичностью? И мне тоже есть за что себя корить. 

— Ваша подпись под различными письмами 2022 года против российского вторжения в Украину и последовавший за этим отъезд из России — это точка, поставленная в конце большого жизненного этапа? Может ли, по вашему ощущению, писатель российского происхождения как-то повлиять на общественное мнение сегодня? Или в России такового мнения нет? Или влиять на него невозможно? 

— Думаю, на общественное мнение в России сейчас гораздо больше влияют просчеты самой власти. Сейчас, с расширением внутренних репрессий, желавшие оставаться хищниками сами становятся мясом, спешно меняя риторику и прозревая. Не знаю, насколько сейчас сильно слово писателя, но я убеждена, что это слово должно звучать непременно, в особенности если писатель в безопасном месте.

— А если писатель остается в России?

— А вот для оставшихся в России, для тех, кто за слово может поплатиться свободой, важно хотя бы не участвовать в том, что после февраля 2022-го творится под маркой «Россия» — в выступлениях на официальных российских международных стендах, ярмарках и литрезиденциях, которых там с началом большой войны появилось предостаточно, в бесконечных литпраздниках, премиях и проектах — все они способствуют нормализации происходящего. Но, к сожалению, воздержавшихся, не купившихся на расширившиеся возможности, на освободившиеся от уехавших теплые местечки, на красивые должности и возросшие гонорары, очень мало. И такое чувство, что эти сами по себе талантливые и хорошие люди, поддавшись сладким пряникам, даже не чувствуют, что делают что-то не то. Я это вижу особенно остро, когда знакомые из прошлой жизни вдруг делятся со мной радостью, мол, попали в такой-то российский экспертный совет, повеселились на издательской вечеринке, при этом и совет, и издательство косвенно поддержали войну, пусть и с кукишем в кармане.

— Вероятно, все это становится для вас источником писательских открытий…

— Тут, конечно, интересно изучать человеческие характеры и в который раз убеждаться, насколько выигрышна эта стратегия — отмолчаться, усидеть на всех стульях, подмигивая в обе стороны, и остаться хорошим для всех сторон. Видно, как проигрывают люди с принципами, причем не только на условно светлой стороне, но и зет-людоеды. Принципы и идеалы никому не нужны, главное — совпасть с любой удобной в данный момент конъюнктурой, и от этого мне особенно грустно. Может, потому что я тоже ощущаю себя проигравшей, в особенности сейчас, когда рушатся многие иллюзии и видишь, что в мире торжествует право силы, двойные стандарты и погоня за выгодой, а либеральные ценности как будто на самом деле никому не нужны. Правда, после первоначального шока я снова начала писать, и вот недавно вышел мой новый роман об этой постфевральской России, в котором я, как ни странно, снова вернулась в Дагестан. 

— Одна из главных тем вашей прозы — женщина в обществе, которым руководят мужчины. Кажется, единственная ваша книга, в которой это общество представало сколько-нибудь приспособленным для женского равноправия, это «Ее Лиличество Брик на фоне Люциферова века», вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» в 2019 году. Чем привлекла вас Лиля Брик?

— Своей противоречивостью, обилием до сих пор витающих вокруг нее мифов, непонятной притягательностью и влиянием на самых разных очень талантливых людей, не только на Маяковского. К тому же полной биографии Лили Брик от рождения и до смерти еще никто не писал, а идея возникла в разговоре с блистательным главредом «Молодой гвардии» Андреем Петровым, который, увы, скоропостижно скончался пять лет назад. Эту книгу я попыталась написать живо, но не скатываясь в желтизну и периодически перебрасывая мостики из прошлого в настоящее. Мне кажется, что все-таки получилось, хотя отзывы на книгу бывали всякие. 

— И все-таки главные ваши книги связаны не с биографическими, а с беллетристическими историями современных женщин в далеких от современного устройства обществах. Это и «Праздничная гора», и «Жених и невеста», и особенно — только что опубликованный в немецком издательстве Fresh Verlag роман «В Буйнакске немного нервно». История главной героини, молодой разведенной дагестанской женщины, ужасает беспросветностью. В Европе роман встречен с очевидным интересом. Есть ли отклики из России, из Дагестана? 

— В Дагестане роман, кажется, тихонько читают, но высказываться о нем побаиваются — все же он слишком уж неподцензурный. Там, как и всегда в моих текстах, частное намешано с общественным, а мысль семейная с мыслью исторической или политической. В России, как в любом авторитарном государстве, разговор о прошлом регламентирован и очень политизирован, а у меня часть интриг в романе развертывается вокруг существовавшего после революции 1917 года демократического псевдогосударства Горская республика, охватывавшего весь Северный Кавказ. 

Мне присылали читательскую рецензию, оставленную на популярном сайте отзывов, и обратила я на нее внимание именно потому, что в этот раз книга по понятным причинам издана не в России и купить ее в бумажном виде там негде. Поэтому и удивительно, что ее кто-то успел прочитать и даже отрефлексировать: «Абсурд уже давно стал нормой нашей реальности, происходящее уже не кажется кафкианской фантазией, а походит на автофикшен. Ганиева не пытается ни смягчить происходящее, ни превратить чужую жизнь в экзотический материал для наблюдения. Мне душно в их квартирах, громко на застольях, пыльно на улице, тесно в семейном, общественном и социальном. И нервно тут не немного, а по полной, но так уж приходится жить»…

— Профессия Аиды, главной героини этого нового романа, — преподавание истории Дагестана. И его история представлена в книге очень широко. Это ваш ответ на современный широкий интерес к деколониальным проблемам? 

— История Дагестана у меня хоть боком, но высовывается почти в каждом тексте, включая рассказы, которые никогда не выходили на русском единым сборником. Мне кажется, без каких-то проекций в прошлое (если честно, почти неизвестное самим дагестанцам) сложно объяснить многие тамошние явления. Я тоже училась в махачкалинской средней школе и по себе знаю, насколько из рук вон плохо преподается местная история и насколько ничтожна она в иерархии предметов. Но толчок к такому интересу я, наверное, получила от своей матери, увлеченного археолога. Благодаря ее работе мне в детстве удалось два сезона провести на раскопках памятников ранней бронзы в Дагестане (это 4-е тысячелетие до нашей эры), я там мыла черепки и кости. И вот это языческое, а потом и христианское средневековое прошлое, в котором и формировались дагестанцы, им самим уже и непонятны, и неизвестны, все перечеркивает стремление записаться в мусульмане и ненароком из них не выпасть. На этом фоне забывается и наличие дагестанских иудеев, которые бежали из Персии в VIII веке от притеснений и получили у кавказских горцев убежище. Вплоть до 1990-х годов евреи воспринимались как один из дагестанских народов, и вдруг сейчас, в связи с растущей показной религиозностью и на фоне бесконечной войны Израиля против палестинцев, в новом поколении резко обозначился антисемитизм. И мне это особенно странно, потому что я с ним впервые познакомилась, только приехав в Москву, в Дагестане начала нулевых его не было. Проблемы колониализма и деколониализма неотделимы от разговора о прошлом и будущем Дагестана, поэтому вокруг этой темы многое крутится и в «Праздничной горе», и в других моих текстах.

— Видите ли вы сейчас новые повороты деколониальной темы в России?

— Сейчас эта тема действительно актуализировалась в связи с войной России в Украине. Многие задумались об этом впервые, появились всякие маргинальные прожекты будущей федерализации, которая пока выглядит утопией. И в романе «В Буйнакске немного нервно» тоже об этом говорят через параллели с возникшими на осколках Российской империи миражами автономий или независимых государств вроде Горской республики. 

— Действие романа «В Буйнакске немного нервно» происходит в недалеком будущем, когда многолетняя захватническая война уже сменилась тем, что велено называть миром, но что таковым, конечно, не является. Вместе с тем Дагестан представлен в его современном виде. Есть ли в Дагестане нечто такое, что позволяет надеяться на возможность его положительного развития в реальном будущем?

— Да, в романе представлено будущее, но отстоящее, может, всего на пару лет. А в Дагестане есть зародыши и хорошего, и очень плохого исхода. Скажем так: в потенциальном пост-российском будущем (возможно, очень и очень далеком) там может образоваться и авторитарная теократия, и нечто более светское, более либеральное, в союзе с другими подобными государствами. Основания для этого есть — и та же Горская республика, бывшая не импортным, а абсолютно местным проектом, опиравшимся на миллионы людей, и многовековые традиции вольных обществ, в которых правили выборные главы и все делалось по итогам дебатов и согласно решениям и законам, выработанным всем обществом. В аварской топонимике до сих пор встречаются названия вроде «холм поднятия рук», то есть голосования: в такие места обычно съезжались представители входящих в политический союз окрестных городов-крепостей. Понятно, что поколения давно сменились и эта память выжжена и выкорчевана, но что-то ведь должно было остаться в менталитете, как-то зацепиться. Только на это и остается надеяться. Ну и от соседей многое зависит. Пока что Дагестан окружен феодально-авторитарными режимами — за исключением Грузии, но и там тенденции сейчас невеселые. И судьбы Ирана и Турции, которые всегда конкурировали с Россией за влияние на Кавказ, тоже многое значат.

— Говорить сейчас о будущем России, ведущей в Украине захватническую войну немыслимой жестокости, не представляется приличным. Но все-таки мыслящие люди вообще и писатели в частности не могут не думать о том, каким это будущее может быть. Что думается об этом вам — в реалистичных рамках?

— Будущее России тоже может быть каким угодно — и светлым (через колоссальную трансформацию и подлинную федерализацию), и очень темным (постоянные обострения мрака и диктатуры после коротких ремиссий вроде той, что пришла с Перестройкой). А прийти долгожданные перемены (скорее всего, совсем ненадолго, снова дав нам исторический шанс, который мы, вероятно, снова профукаем) могут и быстро, внезапно, к примеру, в этом или следующем году (а почему бы и нет?), а могут и через 10—15 долгих смертоносных лет. Система эта очень устойчивая и очень неустойчивая одновременно. 

Хочется только, чтобы Украине удалось из-под этого кровавого молоха вырваться и найти надежную защиту, которую ей, увы, толком никто пока не дает. И чтобы политузники всех деспотий, включая Россию, дождались свободы, сохранив и жизни, и здоровье. А еще очень хочется настоящего праздника, который придет лишь вместе с победой над этим мраком, хочется вольно и без страхов встретиться с честными людьми в обновленной Москве, увидеть, как ныне конформные и провластные россияне каются и переосмысляют злодеяния своего государства. Но тут я вспоминаю, как мечтали об этом же эмигранты в 1920-х, и надежда слегка потухает. Но не умирает бесследно.