Дыр бул щыл
убеш щур
скум
вы со бу
р л эз

Любой, кто прочитал это стихотворение, опубликованное в январе 1913 года в сборнике Алексея Крученых «Помада», не забудет его никогда. Недаром сам автор впоследствии говорил, что оно стало гораздо известнее его самого.

Стихотворение было написано в декабре 1912 года. Эту же дату Крученых назвал потом «временем возникновения заумного языка», отдельного восхитительного направления в русской поэзии.

Идею написать стихотворение «из полностью придуманных слов» подсказал Крученых его друг Давид Бурлюк. «Я и написал „Дыр бул щыл“, пятистрочие, которое и поместил в готовившейся тогда моей книжке „Помада“», — вспоминал Крученых. Это событие предопределило весь его дальнейший творческий путь как основоположника и первого исследователя заумной поэзии. Оно стало для него точкой опоры при строительстве своего нового, «заумного» мира.

Сам Бурлюк, ратовавший за «компактирование» и усечение русского языка, писал, что «Дыр бул щыл» — первое стихотворение, созданное по принципу «инициализации словес», что Крученых оставил в нем только заглавные инициальные звуки слов, а само стихотворение расшифровывается так: «Дырой будет уродное лицо счастливых олухов». И считал, что это пророчество о «всей буржуазии дворянской русской, задолго до революции».

Правда, версия Бурлюка — лишь одна из многих. Поэт-футурист Игорь Терентьев считал «Дыр бул щыл» загадочным и тайным стихотворением, которое означало «дыру в будущее». Зинаида Гиппиус трактовала это стихотворение как «то, что случилось с Россией», а Павел Флоренский описывал его так: «Что-то лесное, коричневое, корявое, всклокоченное выскочило и скрипучим голосом „р л эз“ выводит, как немазаная дверь».

В общем, никто не остался равнодушным.

«Предчувствуя скорую гибель живописи»

Алексей Елисеевич Крученых родился 9 (21) февраля 1886 года под Херсоном. Он мечтал стать художником и в 1902 году поступил в Одесское художественное училище, которое окончил в 1906-м. Тут, в Одессе, он встретился с Давидом и Владимиром Бурлюками:

«Познакомился я с Бурлюками еще в Одессе. Насколько помню, в 1904—05 гг. существовавшее там общество искусств устроило очередную выставку, на которой всех поразили цветные картины Бурлюков.

Им пришлось выступить среди серовато-бесцветных холстов подражателей передвижникам. Картины Бурлюков горели и светились ярчайшими ультрамарином, кобальтом, светлой и изумрудной зеленью и золотом крона. Это все были plein air’ы, написанные пуантелью.

<…> Конечно, я познакомился с бывшим на выставке Владимиром Бурлюком. Атлетического сложения, он был одет спортсменом и ходил в черном берете. В то время подобный костюм казался вызовом для всех».

Знакомство это во многом предопределило его будущую жизнь. Он станет футуристом, «гилейцем», «будетлянином», одним из Председателей Земного шара и легендой при жизни, а еще большей — после смерти.

И, как ни странно, полностью сменит амплуа.

Нет, в первые годы после окончания училища он еще пытался идти по художественной стезе. В 1908 году в Херсоне издается первый выпуск его альбома «Весь Херсон в карикатурах, шаржах и портретах».

Газета «Родной край» (Херсон), 1909, № 016. Объявление:

Художник А. Крученых, участник московских, петербургских и др. выставок пишет и рисует портреты с натуры, дает уроки живописи и рисования и исполняет разные художественные заказы по умеренным ценам. Адрес оставить в конторе «Родного края».

В 1910 году в Херсоне издан второй выпуск альбома Алексея Крученых «Весь Херсон в карикатурах, шаржах и портретах».

Газета «Родной край» (Херсон), 1910, № 021.

Маленькие заметки.

Открытые письма с карикатурами херсонских деятелей, выпущенные молодым, талантливым художником Алексеем Крученых, видно, очень понравились херсонцам.

Продаются они в трех магазинах, но их так быстро разбирают, что нет возможности захватить карикатур желательных личностей, приходится чуть ли не записываться в очередь (То же происходило в Москве, где г. Крученых рисовал «Всю Москву в карикатурах», в изд. Децете).

В воскресенье и вчера 1-я серия открыток пополнилась еще новыми карикатурами. Появление карикатур 1-й серии вызвало в городе сенсацию.

Правда, очень быстро он понял, что слово дает гораздо большие возможности для самовыражения. Начав с «декадентских» набросков в прозе, которые публиковали в херсонских газетах, он очень быстро перешел к авангардной поэзии:

«В эти же годы (1910—1912. — Е. Д.), предчувствуя скорую гибель живописи и замену ее чем-то иным, что впоследствии оформилось в фотомонтаж, я заблаговременно поломал свои кисти, забросил палитру и умыл руки, чтобы с чистой душой взяться за перо и работать во славу и разрушение футуризма, — прощальной литературной школы, которая тогда только загоралась своим последним (и ярчайшим) мировым огнем».

Так Алексей Крученых стал поэтом, и не просто поэтом, а настоящим рыцарем поэзии и выдающимся теоретиком литературы.

«Остановить не могу своего парадного шествия»

В 1910-м году он перебрался в Москву, где будет жить всю оставшуюся жизнь, и оказался в самом эпицентре новых течений в литературе и искусстве. Он близко дружил с Маяковским и Хлебниковым, Пастернаком и братьями Бурлюками, Малевичем, Матюшиным и многими другими — всех не перечесть. В 1913 году, том самом году, когда русский футуризм был на пике своего развития, от стал автором либретто к опере «Победа над солнцем». Это был один из пиков его творчества.

История такова. Осенью 1913 года кубофутуристы, объединенный комитет «Союза молодежи», куда вошли москвичи и петербуржцы, решили организовать футуристический театр и поставить несколько радикально авангардных пьес. Тексты были заказаны Маяковскому и Крученых. Выбор был не случаен — звезда Маяковского уже всходила, а Крученых был широко известен как лучший «жонглер словами». Название тоже не случайно — оно понималось как победа передовой техники будущего над старой природой, но присутствовал и тайный мотив победы над «солнцем русской поэзии», Пушкиным, которого футуристы тогда не забывали критически упомянуть ни на одном выступлении и активно «бросали с парохода современности». В середине июля Малевич и Крученых приехали на дачу Матюшина, где состоялся «Первый всероссийский съезд футуристов», включавший, правда, всего трех участников — их самих.

Пролог к опере написал Велимир Хлебников, либретто — Крученых, музыку — Михаил Матюшин, а сценография была делом Казимира Малевича. «Это была живописная заумь, предварявшая исступленную беспредметность супрематизма», — писал об оформлении Бенедикт Лившиц. Кроме того, знаменитый «Черный квадрат» Малевича впервые появился именно в декорациях к «Победе над солнцем» как пластическое выражение победы активного человеческого творчества над пассивной формой природы: черный квадрат вместо солнечного круга. Сам же Малевич в статье «Театр» (1917) подчеркнул оглушительное новаторство спектаклей: «Звук Матюшина расшибал налипшую, засаленную аплодисментами кору звуков старой музыки, слова, и буквозвуки Алексея Крученых распылили вещевое слово. Завеса разорвалась, разорвав одновременно вопль сознания старого мозга, раскрыла перед глазами дикой толпы дороги, торчащие и в землю, и в небо. Мы открыли новую дорогу театру».

До начала Первой мировой стихи Алексея Крученых публиковались во множестве ставших уже легендарными сборников: «Садок судей», «Дохлая луна», «Пощечина общественному вкусу» и других. Вместе с Велимиром Хлебниковым они написали поэмы «Игра в аду» и «Бунт жаб», статьи «Слово как таковое», «Буква как таковая», черновик манифеста для «Рыкающего Парнаса» и ряд стихотворений. Выпускает он и собственные сборники: «Помада», «Поросята», «Взорваль», «Возропщем», «Тэ ли лэ».

ЗАБЫЛ ПОВЕСИТЬСЯ

  ЛЕЧУ К АМЕРИКАМ

НА КОРАБЛЕ ПОЛЕЗ ЛИ

         КТО

ХОТЬ был ПРЕД НОСОМ

Во время Первой мировой и революции Крученых живет в Грузии. Он основал в Тифлисе группу футуристов «41°», в которую входили также Игорь Терентьев, Илья Зданевич, Николай Чернавский. Он продолжает писать стихи и теоретические книги.

Я — сорвавшийся с петли —

буду радовать вас еще триста круглых лет!

при жизни — мраморный и бессмертный,

За мной не угонится ни один хлопающий могилой мотоциклет!

Я живу по бесконечной инерции

как каждый в рассеянности свалившийся с носа луны

остановить не могу своего парадного шествия

со мною судьба и все магазины

      Обручены!

«Бука русской литературы»

В 1920-х Алексей Крученых возвращается в Москву. Новому режиму не нужна заумь, и он, оставаясь «левым» и примкнув к ЛЕФу, работает в основном в области теории литературы («Сдвигология русского стиха» (1922), «Фактура слова», «Апокалипсис в русской литературе» (обе 1923)), пишет великолепные воспоминания («Наш выход»), издает собственные сборники крошечным тиражом за свой счет. Он называет их «продукциями». Последняя такая публикация — сборник «Ирониада» (1930) тиражом в сто пятьдесят экземпляров, размноженных на гектографе. Всего Крученых опубликовал двести тридцать шесть своих «продукций», из которых сегодня найдена лишь часть.

Открывая вышедший в 1925 году сборник «Жив Крученых», Борис Пастернак пишет:

«Что ценного в Крученых? По своей неуступчивости он отстает от Хлебникова или Рембо, заходивших гораздо дальше. Но и он на зависть фанатик и, отдуваясь своими боками, расплачивается звонкою строкой за матерьяльность мира. Чем зудесник отличается от кудесника? Тем же, чем физиология сказки от сказки. Там, где иной просто назовет лягушку, Крученых, навсегда ошеломленный пошатыванием и вздрагиванием сырой природы, пустится гальванизировать существительное, пока не добьется иллюзии, что у слова отрастают лапы…»

Крученых был жив, но выживать становилось все труднее. С 1930-х годов, после гибели Маяковского и расстрела Игоря Терентьева, он вынужденно отходит от литературы, лишь изредка выступая с критическими статьями и библиографическими публикациями. Зарабатывает себе на жизнь продажей редких книг и автографов, в том числе автографов своих друзей — Маяковского, Пастернака и других. Ютится в комнате в коммунальной квартире и пишет живущему в Нью-Йорке Давиду Бурлюку письма, в которых есть такие строчки: «Я всем говорю, что из всех футуристов ты оказался самый умный… — у тебя чудные наследники! И вообще бодрый здоровый».

К «Америкам» он так и не прилетел, как и не добрался до своей любимой «Хранции», о которой с упоением рассказывал на выступлениях в московском Политехническом музее.

Журналист и культуролог Евгений Михайлович Голубовский отмечал важную роль Крученых как издателя: «В советское время, когда толком ничего нельзя было издавать, он издал двадцать четыре выпуска неизданного Хлебникова, потом еще три выпуска Маяковского. Его издательская деятельность прекратилась примерно в 1934 году, и тогда Крученых перешел к коллекционированию и начал собирать фотографии, документы, автографы. Сегодня в Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга лежит сто его альбомов, где есть материалы по массе людей, которые были репрессированы, уничтожены».

С годами и без того неуживчивый характер Алексея Крученых окончательно испортился. Старые друзья уходили один за другим. Он все больше превращался в затворника.

«„Бука русской литературы“, „enfant terrible русского футуризма“, „футуристический иезуит слова“, Алексей Крученых — одна из ключевых фигур и, пожалуй, самый последовательный в своих радикальных устремлениях деятель русского авангарда», — писал о Крученых в предисловии к сборнику его стихотворений Сергей Рудольфович Красицкий. «Можно с уверенностью утверждать, что никто из русских литераторов XX века не встретил среди современников такого стабильного непонимания, не подвергался такой уничижительной критике и, в конечном счете, такой несправедливой оценке, как Крученых. Притом это непонимание (или демонстративное непризнание), при очевидном интересе к деятельности поэта, не было лишь сиюминутной, быстро прошедшей реакцией, а растянулось на несколько долгих десятилетий и, по сути, охватило несколько литературных эпох. Впрочем, такого рода „реакция отторжения“ вряд ли объяснима лишь идеологическими причинами (как это было в советский период), но обусловлена и многими имманентными свойствами творчества Крученых, той принципиально „крайней“ позицией, которой он придерживался на протяжении своего более чем полувекового творческого пути. Репутация безнадежного маргинала, неутомимого графомана, непреодолимого экспериментатора, исступленного полемиста, который, казалось, не мыслил своего пребывания в искусстве вне состояния перманентного спора и ниспровержения авторитетов (что зачастую создавало впечатление абсолютной самодостаточности этого спора, так сказать, спора „как такового“) — все это делало позицию Крученых весьма уязвимой и как бы предназначенной для осуждения, осмеяния, неприятия».

И в 1940-х, и в 1950-х, и в 1960-х он продолжал писать стихи. Из стихотворений позднего периода опубликована лишь малая часть.

Встреча

 Я пока еще не статуя Аполлона,
не куцая урна из крематория,
Я могу еще выпить стакан самогона
закусить в буфете ножкой Бетховена,
 ступней Командора.

Я не хочу встречаться с тобой совсем трезвый,
преподносить выглаженные в линейку стишонки,
я желаю,
чтоб нам завидовали даже ирокезы
и грызли с досады
свои трубки и свои печенки!..

Нас на вокзале приветствует свежий дождь —
широкие, глазастые дружбы потоки!
Лучшего
и через сто лет не найдешь.
Об этом вспомнят, вздыхая,
в городах, в музеях
наши потомки.

«Хочу бумажный памятник»

В августе 1965 года, во время второго визита Давида Бурлюка в СССР, старые друзья наконец встретились после долгой разлуки. По воспоминаниям коллекционера Н. А. Никифорова, «в один из дней, а точнее вечеров <25 августа 1965>, в московскую гостиницу „Националь“, где остановилась чета Бурлюков, пришел одетый „по-домашнему“, но в своей неизменной тюбетейке, Алексей Елисеевич. Встретились бывшие соратники по „Гилее“ радостно, как и положено старым добрым друзьям после столь долгой разлуки! И сразу же полились воспоминания, воспоминания, воспоминания. О Маяковском — т-е-п-л-о, с уважением. Д. Д. называл его „Володичка“, а А. Е. вторил „Маяк“, „Наш Маяк“. Несмотря на преклонные годы обоих, старые друзья часто шутили, острили. Д. Д. подарил А. Е. несколько своих американских изданий с добрыми дарственными надписями. А. Е. же, в свою очередь, подарил ему книгу одного из молодых русских поэтов <…> и прижизненное издание стихов Маяковского, что вызвало восторг у Д. Д. Пили чай, А. Е. читал свои стихи, в основном прошлых лет, и, конечно, коронные — „Дыр бул щыл…“ и другие заумные, ранние. <…> Интересно, что в тот вечер речь зашла о славе, вернее, о популярности. А. Е. высказал свое желание: „Мне не нужна ни мраморная, ни бронзовая слава, — хочу бумажный памятник, чтобы мои книги, мои строки, пусть на самой плохой бумаге, на грубой, оберточной, были читаемы и, самое главное, понятны массам“».

Это была последняя встреча бывших соратников по футуристическому движению. Через полтора года после нее умер Давид Бурлюк, а еще через полтора года, 17 июня 1968-го, — Алексей Крученых. Бумажный памятник ему появился сначала за рубежом (основание ему было положено книгой В. Ф. Маркова «Russian Futurism: A history» (1968), а затем изданием под редакцией того же Маркова книги Крученых «Избранное» (1973)). На Родине признание к обоим пришло лишь после распада СССР.

Выдающийся одесский краевед Александр Юльевич Розенбойм, неоднократно посещавший Москву, чтобы брать интервью у живущих там одесситов, рассказал мне удивительную историю. Приехав в столицу в очередной раз, он начал спрашивать у знакомых адрес Алексея Крученых, ведь в Одессе Крученых жил когда-то в соседнем доме с домом Розенбойма. Один из знакомых сказал ему: «Поспеши, возможно, ты еще успеешь», — и дал ему адрес… крематория. Как оказалось, в этот день Алексея Елисеевича должны были хоронить. Примчавшись туда, Розенбойм увидел гроб и стоявших вокруг него несколько человек. Гроб в огонь не отправляли — все чего-то ждали. И вдруг в наступившей полной тишине в помещение, хрустя накрахмаленной юбкой, вошла… Лиля Юрьевна Брик. Она поцеловала покойника в лоб, кивнула головой, и гроб исчез в огне.

Восьмого августа 2019 года мы установили в Одессе, на фасаде дома № 55 по Малой Арнаутской улице, мемориальную доску Алексею Крученых. Адрес этот стал известен как раз благодаря неутомимому исследователю Розенбойму, который, просматривая отчеты полиции за годы первой русской революции, натолкнулся на протокол обыска и задержания за хранение нелегальной литературы студента Одесского художественного училища Алексея Елисеевича Крученых. «Год 1905. Адрес — Малая Арнаутская, 55».

Доска эта — на сегодня единственная визуальная память о поэте.