Слегка согбен, не стар, не молод,
Весь — излученье тайных сил,

О, скольких душ пустынный холод
Своим ты холодом пронзил!

И много чар, и много песен,
И древних ликов красоты...
Твой мир, поистине, чудесен!
Да, царь самодержавный — ты.

А. Блок

Центральной фигурой Серебряного века назвал Иванова Н. Бердяев, который в 1916 году писал: «Он, может быть, самый культурный, утонченный и изысканный писатель в России. Поэт и ученый, мистик, публицист, философ и критик, и артистически светский человек — он все и всех в себе соединяет и примиряет. Он не участвует в жизненном процессе, он мог бы быть во все времена. В образе этого поэта, почему-то причисленного к модернистам и даже декадентам, есть что-то старинное и даже старомодное, какие-то прекрасные манеры не нашего века. У Вячеслава Иванова нет жуткого чувства наступления новой мировой эпохи, чувства катастрофического. Он все будет соединять и примирять. Он синтетичен по своему духу. Он совсем особый утонченный тип прогрессивного консерватора, но он роковым образом остается в оболочках, не доходит до ядра. Все играет в нем, и он играет всем. Игры его очень утонченные, очень культурные, прекрасные и пленительные игры. И для России почти роскошь иметь Вячеслава Иванова: русские слишком еще мужики для этого».

«Преступный хмель свободы»

Иванов родился в Москве. Его отца, землемера, не стало, когда сыну было пять лет; мальчика воспитала мать, с детства видевшая в нем поэта.

В годы учебы в гимназии юноша пережил увлечение атеизмом и народничеством, но страстно полюбил классические языки и античность. «Я, может быть, единственный теперь человек, который верит в греческих богов, верит в их существование и реальность», — говорил Иванов в 1922 году, а незадолго до смерти признавался, что, «если ему на том свете не дадут возможность читать, говорить и писать по-гречески, он будет глубоко несчастен».

В 1884 году он поступил в Московский университет на историко-филологический факультет. Два года спустя Иванов, обвенчавшись с сестрой товарища, уехал в Германию «за настоящей наукой», ибо, по его собственным словам, «дальнейшее политическое бездействие — в случае, если бы я оставался в России — представлялось мне нравственною невозможностью. Я должен был броситься в революционную деятельность: но ей я уже не верил».

По окончании Берлинского университета Иванов начал писать диссертацию по римской истории, путешествуя по Европе и работая в библиотеках разных стран. Но в 1893 году в Риме Иванов познакомился с начинающей писательницей Лидией Зиновьевой-Аннибал, которая, бежав от мужа за границу, путешествовала по Европе с тремя детьми. Эта встреча кардинально изменила его жизнь: он ощутил в этой женщине менаду — спутницу Диониса — и, оставив свою диссертацию, погрузился в изучение культа этого греческого бога экстаза, в котором узрел предтечу Христа. Расставшись с первой женой, Иванов несколько лет жил в фактическом браке с Зиновьевой, а после ее развода обвенчался с нею — в нарушение церковных законов, запрещавших разведенным супругам повторное венчание.

О начале своей любви Иванов позднее напишет:

Наш первый хмель, преступный хмель свободы
Могильный Колизей
Благословил: там хищной и мятежной
Рекой смесились бешеные воды
Двух рухнувших страстей.

«Встреча с Лидией, — свидетельствует Иванов в своей краткой автобиографии, — была подобна весенней дионисийской грозе, после которой все во мне обновилось, расцвело, зазеленело».

Я, затворник немоты,
Слову «ты»
Научился — поцелуем.
В поцелуе — дверь двух воль,
Рай и боль <...>.

Позднее Иванов расскажет о преображающем действии соединившей их страсти, о том, что значит воистину быть «в плоть едину».

Мы — два грозой зажженные ствола,
Два пламени полуночного бора;
Мы — два в ночи летящих метеора,
Одной судьбы двужалая стрела!

<...>

Мы — двух теней скорбящая чета
Над мрамором божественного гроба,
Где древняя почиет Красота.

Единых тайн двугласные уста,
Себе самим мы — Сфинкс единый оба.
Мы — две руки единого креста.

«На башне притон я обрел»

Иванов вспоминал, что в это время властителем его дум «все полнее и могущественнее становился Ницше». Прочитав его «Рождение Трагедии из духа Музыки», Иванов «сразу понял, что своей дихотомией — Аполлон и Дионис — Ницше не только определил дух Эллады, но и ознаменовал живые, реальные сущности, — пишет его биограф О. Дешарт. — <…> автор „Рождения Трагедии“ открыл ему Диониса как вневременное начало духа, как стихию музыки и священного безумия <…>. Аполлона и Диониса он узнал как свои две души». Однако, находясь под сильнейшим влиянием Ницше, Иванов далеко не во всем с ним соглашался и считал, что поэт не «изобретает» истину, а «обретает» ее.

Иванов начал писать стихи в детстве, но долгие годы их не печатал; во многом благодаря этому он сумел развить собственный стиль, совершенно непохожий на поэзию его современников. В 1902 году вышла первая книга поэта «Кормчие звезды». Некоторые критики назвали Иванова «Тредиаковским наших дней», сочтя его поэзию архаичной. Вопреки такому мнению, В. Брюсов, который познакомился с Ивановым в Париже на его лекциях о «Греческой религии страдающего бога (религия Диониса)», сразу понял, что Иванов «настоящий художник, понимающий современные задачи стиха». Другие символисты также быстро разглядели в нем своего и признали большим поэтом.

Возвратившись из Европы весной 1905 года, чета Ивановых вскоре поселилась в Петербурге в квартире (на шестом этаже дома с башней на углу Таврической и Тверской улиц), которую современники назвали «Башней» Вячеслава Иванова.

Пришелец, на башне притон я обрел
С моею царицей — Сивиллой.
Над городом-мороком, — смутный орел
С орлицею ширококрылой.

С осени 1905 и до 1912 года Ивановская «Башня» стала средоточием философской и артистической элиты, которая там собиралась по средам. На «Ивановских средах» впервые обсуждались и определялись нарождающиеся идейные течения, и молодые поэты получали там литературное крещение. Н. Бердяев, который был «несменным председателем на всех происходивших собеседованиях», вспоминал: «Скоро журфиксы по средам превратились в „Ивановские среды“, о которых слагались целые легенды. Там встречались люди очень разных даров, положения и направлений. Мистические анархисты и православные, декаденты и профессора-академики, неохристиане и социал-демократы, поэты и ученые, художники и мыслители, актеры и общественные деятели — все мирно сходились на Ивановской „башне“ и мирно беседовали на темы литературные, художественные, философские, религиозные, оккультные, о литературной злобе дня и о последних, конечных проблемах бытия...»

Тот же философ писал, что его всегда поражала в Иванове «необычайная способность с каждым говорить на те темы, которые его больше всего интересуют. Но это было не только приспособление к людям, не только гибкость и пластичность, не только светскость, которая в Вяч. Иванове поистине изумительна, — это был дар незаметно вводить каждого в атмосферу своих интересов, своих тем, своих поэтических и мистических переживаний через путь, которым каждый идет в жизни. <…> Душой, психеей „Ивановских сред“ была Л. Д. Зиновьева-Аннибал. Она не очень много говорила, не давала идейных решений, но создавала атмосферу даровитой женственности, в которой протекало все наше общение, все наши разговоры. <…> Политики на „средах“ не было, несмотря на бушевавшую вокруг революцию. Мы собирались в исторический 1905 г. Но и в этой исключительно напряженной революционно-политической атмосфере, когда большинство было исключительно поглощено политикой, на „средах“ утверждались и отстаивались ценности духовной творческой жизни, поэзии, искусства, философии, мистики, религии. В этих собеседованьях мы себя не чувствовали оторванными от жизни».

«Такая любовь является началом новой общности людей»

Художник М. Добужинский вспоминал: «Гости на „средах“ оставались иногда до раннего утра. Лидия Дмитриевна, любившая хитоны и пеплумы, красные и белые, предпочитала диванам и креслам ковры, на которых среди подушек многие группировались и возлежали. <...> Но до „кадильниц“ и тем более до каких-то „оргий“, о чем ходили слухи, в „башне“, разумеется, не доходило».

Однако эти слухи не были пустыми сплетнями. Художница и оккультистка М. Сабашникова, жена М. Волошина, которая прожила на «Башне» больше полугода, свидетельствует: «Вскоре я осознала, что Вячеслав любит меня. Я сказала это Лидии и добавила: „Я должна уйти“. Она же, давно уже знавшая об этом, возразила мне: „Ты вошла в нашу жизнь, ты принадлежишь нам. Если ты уйдешь, останется мертвое… Мы оба не можем без тебя“. Потом мы говорили втроем. У них была странная идея: если два человека, как они оба, стали настолько единым целым, они могут любить третьего. <…> Такая любовь является началом новой общности людей, даже новой церкви, в которой эрос претворяется в плоть и кровь. Так вот каким было их новое учение! „А Макс?“ — спросила я. <…> „Ты должна выбрать, — сказала Лидия, — ты любишь Вячеслава, а не его“. Да, я любила Вячеслава, но не понимала, почему моя любовь к нему исключала Макса». А чуть раньше описываемой коллизии на «Башне» образовался «любовный треугольник» из ее хозяев и поэта С. Городецкого…

Все эти эротические опыты имели под собой глубокую теоретическую базу. Зиновьева-Аннибал полностью разделяла «соборные» идеи своего мужа (стремление к объединению на основе отрицания индивидуализма, неприятия страдания, обретения сверхличного опыта), дополняя их мыслью о том, что в мистическом соприкосновении духовно близких людей особую роль призвано сыграть чувство любви, лишенное эгоизма, любви, дарящей любимого другим. Так оформилась своеобразная проповедь эротико-мистического коллективизма, которая выразилась как в творчестве писательницы (в частности, в повести «Тридцать три урода», которую критика окрестила «первым в России произведением о лесбийской любви»), так и в жизни.

Незадолго до смерти Зиновьевой-Аннибал ее дочь от первого брака Вера Шварсалон переехала на «Башню». По свидетельству самой Веры, ее захватили любовные чувства к завсегдатаю «Башни» М. Кузмину, который был гомосексуалистом. Иванов же, видя в ней воплощение («икону») своей покойной жены, вступил в связь с падчерицей, а затем обвенчался с нею в той же церкви, где когда-то венчался с Лидией. (В одно из медиумических «посещений» своего мужа покойная Лидия «завещала» ему свою дочь, сказав: «Дар мой тебе дочь моя, в ней приду»). Вскоре у пары родился сын Дмитрий, бывший одновременно сыном Вячеслава и внуком Лидии Дмитриевны.

В своих «Воспоминаниях» Е. Герцык, которая была безответно влюблена в Иванова, замечает, что его идея воскрешения дионисийского оргиазма в быту поэта «как бы становясь пародией, гримасой на себя самое, принимала уродливые формы садизма и мазохизма». (М. Сабашникова признавалась мужу, что ей «было сладко», когда Иванов бил ее.) Поэтому отнюдь не случайно А. Белый, один из самых близких Иванову людей, еще в 1908 году заподозрил, что под видом Диониса на «Башне» поклоняются Сатане. Все это (и многое другое) дает некоторым современным исследователям (А. Эткинду, Н. Бонецкой) серьезное основание утверждать, что «Башня» Иванова была классической мистической сектой (хлыстовского типа).

Неудивительно, что в воспоминаниях об Иванове начала 1920-х гг. близкого к нему С. В. Троцкого читаем: «Как-то говорили мы с ним о личных отношениях каждого из нас к любимым людям, о правде и виновности, о трудном и роковом; и как-то я так близко подошел к его сердцу, что, обливаясь слезами, он воскликнул: „Не надо! не прикасайтесь! — я весь смердящий!“»

Приблизительно в то же время Иванов рассказал своему ученику М. Альтману такой анекдот: «Пришел некий великий грешник на исповедь. Исповедующий обращается к нему с вопросами: „Ты убивал?“ — „Грешен“. — „Прелюбодействовал?“ — „Грешен“. — „Разбойничал?“ — „Грешен“. — „Воровал?“ — „Грешен“ и т. д. Наконец спрашивает он: „Еретик?“ — „Боже упаси!“ Вот таков и я».

«Труднейшее постижение для русской интеллигенции есть ясное уразумение идеи Церкви», — сказал он в одной из своих речей. «Трудность эту В. И. знал по собственному опыту, — комментирует его биограф О. Дешарт, — при его стихийной религиозности, связь его с Церковью, — вернее, история его отношений с нею — была сложна и порою противоречива». (Что касается Лидии Дмитриевны, то ее ненависть к Церкви порой доходила до одержимости.)

«Коль имя ей умел наречь»

«Есть поэты от Да и поэты от Нет, — пишет О. Дешарт. — В поэзии В. Иванова Да есть основной звук и первый двигатель. Недаром само имя его — Вячеслав — значит славословие. Поэту, как Адаму в Раю, поручается наименовать „всякую душу живую“: „И ликам реющим их имя нареки“; и он, если он поэт воистину, то „полн смятенья, полн отваги“, „объятый звучной бурей“ делает это так, что старые слова, оставаясь верными своей сущности, звучат новыми откровениями. В. Иванов не боится наименовывать; напротив, он спрашивает себя при виде каждой былинки, не забыл ли он воспеть и ее, воздал ли он Богу славу и за это творенье. Любовь к „мысли изреченной“ в нем никогда не оскудевала». Поэт пишет в «Нежной Тайне» (1912):

Дан устам твоим зари румяный цвет,
Чтоб уста твои родили слово — свет.
Их завесой заревою затвори
Только золотом и медом говори.

А в «Римском Дневнике 1944 г.» есть такие строки:

И небылица былью станет,
Коли певец ее помянет,
Коль имя ей умел наречь.

Безусловная вера в силу слова придает собственному языку поэта словотворную силу. Известный филолог-классик Ф. Зелинский пишет об Иванове: «Что сталось с русским языком <...> в руках этого кудесника! Мы опять возвращены к изначальности, к периоду творческой молодости языка. В горниле дионисиазма плавятся острые грани и отверделые поверхности слов, язык вновь становится гибким и способным к новым образованиям и слияниям. В то же время воскресает и то, что казалось полузабытым и даже совсем забытым. Малейшая извилина мысли, тончайшая тень представления ищет своего, именно ей нужного выражения и гнет, растягивает, спаивает до тех пор, пока не найдет того, что ей нужно. <...> Но при всей своей смелости В. Иванов всегда строго национален; его переизбыток состоит либо из древних церковнославянских или русско-народных слов или из им же образованных с помощью русских же элементов. Отсюда строгое единство, строгая цельность его поэтического стиля».

По словам близкого Иванову философа-неонародника В. Эрна, основная черта мышления поэта состоит в том, «что в нем оживают с несравненною силою и свежестью категории древнего мирочувствия и мироотношения, и совершенно перерождают в нем все ткани мышления современного. Вяч. Иванов не только переводит Эсхила; он смотрит на мир глазами эллина еще более древнего, чем Эсхил, и в конце концов вся современная наука и культура, которые, по утверждению Шестова, „находятся в распоряжении Вяч. Иванова“, суть не что иное как способы выражения его по существу античных воззрений...»

«Слишком много меду»

Пришествие в русский модернистический мир такого крупного идеолога, как Вячеслав Иванов, Андрей Белый считал переломным событием в истории русского символизма, но сожалел, что Иванов давал материал для газетных популяризаций того, что до него было «неуловимой стихией». Свой синкретический символизм Иванов создавал на основе своеобразно воспринятого им ницшеанства. Из него Иванов воспринял не столько идею сверхчеловека, сколько идею Диониса — умирающего и возрождающегося бога вина и религиозного экстаза. Дионис у Иванова — нечто большее, чем символистский миф, в котором за пошлыми формами обыденной жизни прозревалась иная реальность, типа Софии у Владимира Соловьева или Прекрасной Дамы Блока. Эта идея иной реальности и ее скрытого присутствия в человеческой жизни была характерна не только для символизма, но имелась и во всех популярных духовных течениях начала ХХ века: религиозной философии, ницшеанстве, антропософии, психоанализе.

С представителями последнего символистов роднил и повышенный интерес к проблемам пола. Иванов считал эрос началом, общим для эстетики и религии. Он писал, что «в строе новой души» этика является эротикой и правее могла бы называться эротикой. «Алчущая любовь — вот первооснова нашей религиозности», — утверждал Иванов. Свой идеал он называл «Эросом невозможного». Как показано выше, дело отнюдь не ограничилось теориями. Но более всего Иванова соблазняло овладение людскими душами, в чем он был истинным виртуозом. Это качество учителя хорошо выразила в своих стихах его духовная ученица В. Меркурьева:

Нас Вячеслав Великолепный

И причащал… и посвящал…

Для нас он мир в эдем вертепный —

В обоих смыслах — обращал.

Где изнывала, токи крови

Лия, стенающая тварь —

Он воздвигал и славословил

Свой торжествующий алтарь.

Кровь Сатаны храня в Граале,

Христа в Диониса рядил,

И там, где, корчась, умирали,

Благословлял — и уходил.

С самого начала своего позднего выступления в печати Вячеслав Иванов оказался в лагере символистов. Теорию религиозно-реалистического символизма он противопоставил концепции символизма идеалистического, являющегося, по его мнению, лишь утонченной формой художественного натурализма. Символ есть некий знак, однако существование знаменуемой этим знаком реальности не есть извечно статическая идея. «…Символ прорезывает все планы бытия, все сферы сознания и знаменует в каждом плане иные сущности, исполняет в каждой сфере иное назначение, — писал Иванов. — В каждой точке пересечения символа, как луча нисходящего, со сферою сознания он является знамением, смысл которого образно и полно раскрывается в соответствующем мифе. Оттого змея в одном мифе представляет одну, в другом — другую сущность. Но то, что связывает всю символику змеи, все значение змеиного символа, есть великий космогонический миф, в котором каждый аспект змеи-символа находит свое место в иерархии планов божественного всеединства».

Такое понимание природы сущего во многом совпадало с представлениями окружавших Иванова оккультистов, которые разновеликие события воспринимали как равноправные и продиктованные высшей необходимостью. Недаром некоторые из этих деятелей отводили именно ему роль мистического руководителя эзотерического движения. Подобным вождем Иванов не стал, но два или даже три поколения поэтов видели в нем своего Учителя с большой буквы. Так, Гумилев признавался, что только после бесед с Ивановым он понял, что такое поэзия. По словам Г. Адамовича, дело было не в истолковании поэзии, не в способности проанализировать новое стихотворение и дать его разбор, а в общем кругозоре, подъеме и полете мысли, в понимании, что поэзии в себе замкнутой, ничем, кроме себя, не занятой, нет, что все со всем связано и что поэт только тогда поэт, когда он это сознает и чувствует. «Густой мед», — говорил о стихах Иванова М. Гершензон, этим медом, по собственному признанию, упивавшийся. «Однако слишком много меду! — восклицал Адамович. — Хотелось бы каплю горечи. Стихи эти обволакивают, окутывают, будто ватой, усыпляют. Порой, может быть, возвышают душу, обращают ее к высоким и важным думам, но в них обойдено и забыто все непосредственно человеческое».

«Только народная песня»

Особая грань таланта Иванова — его мастерство переводчика. Он переводил много и искусно, однако его переводы чаще всего несут на себе печать собственной личности.

Понимание славянского языка как наследника эллинского заставляло Иванова делать попытки, более чем спорные, переводить древнегреческих авторов странным наречием, сочетающим церковнославянские и фольклорные элементы.

Вот поэт V века до Рождества Христова Вакхилид: «Продребезжала почто трубы медь».

А вот изысканная Сафо:

Яблочко, сладкий налив, разрумянилось там, на высокой

Ветке, — на самой высокой, всех выше оно. Не видали,

Знать, на верхушке его? Аль видали, да взять — не достали?

Да и в собственных стихах Вячеслав Иванов подчас доходит до таких диких выражений, как «матерное обличье Девы», теоретически обосновывая подобные курьезы тем, что поэтическое творчество является, по его словам, «бессознательным погружением в стихию фольклора», а также идеями соборности и всенародности искусства.

Нередко греша против вкуса и заблуждаясь относительно своего дарования, в чужих стихах Вячеслав Иванов видел все насквозь. Характерен такой случай: молодая поэтесса Елизавета Кузьмина-Караваева, впоследствии знаменитая мать Мария, собиралась выпустить свой первый сборник стихов «Скифские черепки». Гумилев, с ней друживший, рассматривая корректуру ее стихов, предложил свой вариант не понравившихся ему двух строчек. Поэтесса согласилась на замену. Вскоре было очередное собрание на «Башне», где хозяин с уже изданной книгой «Скифские черепки» делал ее публичный разбор. Дойдя до стихотворения, исправленного Гумилевым, он остановился: «Тут что-то не так. Эти две строчки выпадают из сборника. Не ваша манера, не ваш тон».

Но при этом удивительном чутье Иванов мог говорить жене, что Пушкин «невыносимо холоден и искусствен, нет поэтической непосредственности. В русской литературе есть только гениальные начинающие: Достоевский и Лермонтов. Тютчев — гениальная бездарность. Пушкин всюду скучный моралист. <...> И литература и скульптура — шарлатанство — музыка тоже. <...> Только народная песня — мифотворчество должно быть, или литература погибнет».

«Я посох мой доверил Богу»

Период «Башни» был временем расцвета ивановской поэзии; стихи этой поры вошли в двухтомник Cor Ardens («Пламенеющее Сердце», 1911—1912), который по праву считается его лучшим поэтическим сборником.

В 1912 году Иванов в очередной раз уехал за границу, а вернувшись, поселился в Москве.

Падение царской власти представлялось Иванову закономерным и необходимым, так как «ветхое самодержавие» давно превратилось в «династическую диктатуру». Поэт пишет в апреле 1917 года «Гимн Новой России» («Мир на земле, на святой Руси воля!..»). Однако вскоре он понял, что «Революция протекает внерелигиозно». А поскольку «целостное самоопределение народное не может быть внерелигиозным», она «не выражает доныне целостного народного самоопределения».

Большевиков Иванов не принял, считая их власть «неслыханной тиранией, убивающей всех, кто смеет быть самим собой»; он говорил, что большевизм, отрицая религию, погрешает против Отца, отрицая личное начало, — против Сына, отрицая свободу — против Духа Святого. Несмотря на это Иванов занял по отношению к советской власти лояльную позицию, участвовал в деятельности Наркомпроса и Пролеткульта. И все же поэт подал прошение о выезде за границу, мотивируя его болезнью жены, но получил отказ. В августе 1920 года, после ее смерти, Иванов с дочерью и сыном сумел уехать в Баку.

Но прежде поэт получает путевку в «здравницу для переутомленных работников умственного труда», где, живя в одной комнате со своим другом, литературоведом М. Гершензоном, обменивается с ним шестью письмами, в которых ведется спор о значении культуры и духовных ценностях. Впоследствии эти письма составят текст книги «Переписка из двух углов» (1921), которая получит международное признание как один из важнейших культурных памятников начала ХХ века.

В Баку Иванов преподавал в местном университете, получил докторскую степень за диссертацию, которая была издана в виде книги («Дионис и прадионисийство») в 1923 году. В следующем году Иванов сумел получить командировку от Наркомпроса в Рим, откуда уже не вернулся. Правда, уехав в Италию, он долгое время числился командировочным и сохранял советский паспорт.

В 1926 году Иванов присоединился к Католической церкви по формуле В. Соловьева, то есть без отречения от церкви Православной. «Церковь, — писал поэт, — должна проникать собой все сферы жизни: социальную, культурную, область искусства; Римская церковь отвечает этому критерию, и, соединяясь с ней, я становлюсь истинно православным».

В Италии Иванов первые годы жил довольно уединенно, много преподавал, занимался научной работой, создавал оригинальный прозаический эпос «Повесть о Светомире царевиче» (остался незавершенным); написал немного, но прекрасных стихов, где выразил свою любовь к Вечному городу:

Вновь арок древних верный пилигрим,

В мой поздний час вечерним Ave Roma

Приветствую, как свод родного дома,

Тебя, скитаний пристань, вечный Рим.

«Нет лучшей участи, как умереть в Риме; целой верстой здесь человек ближе к Божеству», — говорил Гоголь. Иванов удостоился этой участи в 1949 году, за пять лет до кончины написав великолепные строки:

Я посох мой доверил Богу
И не гадаю ни о чем.
Пусть выбирает Сам дорогу,
Какой меня ведет в Свой дом.

А где тот дом — от всех сокрыто;
Далече ль он — утаено.
Что в нем оставил я — забыто,
Но будет вновь обретено,

Когда, от чар земных излечен,
Я повернусь туда лицом,
Где — знает сердце — буду встречен
Меня дождавшимся Отцом.

***

Литература

Иванов Вяч. Собр. соч. Т. 1—4. Брюссель, 1971—1987.

Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1994.

Иванов Вяч. Лик и личины России: Эстетика и литературная теория. М., 1995.

Иванов Вяч. Стихотворения. Поэмы. Трагедии: В 2 кн. СПб., 1995.

Иванов Вяч., Гершензон М. Переписка из двух углов. М., 2006.

Иванов Вяч., Зиновьева-Аннибал Л. Переписка: 1894—1903. Т. 1—2. М., 2009.

Иванова Л. Воспоминания: Книга об отце. М., 1992.

Альтман М. С. Разговоры с Вяч. Ивановым. СПб., 1995.

Вячеслав Иванов: Материалы и исследования. М., 1996.

Вячеслав Иванов: Архивные материалы и исследования. М., 1999.

Обатнин Г. Иванов-мистик. Оккультные мотивы в поэзии и прозе Вячеслава Иванова (1907—1919). М., 2000.

Аверинцев С. С. «Скворешниц вольных гражданин…». Вячеслав Иванов: путь поэта между мирами. СПб., 2002.

Вячеслав Иванов — Петербург — мировая культура. Томск; М., 2003.

Шауб И. Ю. Вячеслав Иванов — переводчик древнегреческих поэтов // Studio. 2005. № 2.

История и поэзия: Переписка И. М. Гревса и Вяч. Иванова. М., 2006.

Богомолов Н. А. Вяч. Иванов в 1903—1907 годах: Документальные хроники. М., 2009.

Вячеслав Иванов: Исследования и материалы. Вып. 1—2. СПб., 2010—2016.

Зобнин Ю. Материалы к летописи жизни и творчества Вяч. И. Иванова. Часть 1 (1866—25.10.1907). СПб., 2011.

Шауб И. Ю. Эволюция политических взглядов Вяч. Иванова // История и культура. Вып. 9. СПб., 2012. Иванов Вяч.: pro et contra. Т. 1—2. СПб., 2016.

Зобин Г. С. Вячеслав Иванов: Путь жизни. М., 2022.