«Где так вольно дышит человек»
Как только послевоенная советская жизнь начала немного налаживаться, Шевяков подал руководству Иркутского университета прошение о заграничной командировке (1921): обещание написать монографию по Acantharia для Неаполитанской зоологической станции, данное им еще в 1898 году, было близко к реализации, но Владимиру Тимофеевичу нужны были свежая литература и некоторые полевые наблюдения1. К счастью, и иркутское руководство, и Главнаука пошли навстречу ученому: последний капитальный труд его жизни, монография о радиоляриях Неаполитанского залива, увидел свет в Италии в 1926 году, через 27 лет после начала этой работы. Только на полевые наблюдения для этого исследования у Шевякова ушло более трех лет.
Это было дело, не только требовавшее завершения, но и могущее отвлечь от трагических семейных событий. В 1920 году погиб, сражаясь с большевиками, старший сын Александр (см. предыдущую часть статьи), а зимой 1924-го неожиданно, от пищевого отравления, скончался сын Владимир, начавший учиться в Иркутском университете и уже подававший большие надежды как будущий ученый. Наука и здесь помогла профессору справиться с жизненными потрясениями.
В предисловии к монографии Шевяков писал: «Благодаря энергии ректора2 в соответствующих инстанциях и тому, что директор станции, мой друг профессор, доктор Р. Дорн, крайне любезно пошел мне навстречу, весною 1925 г. я был командирован в четвертый раз в Неаполь с целью напечатания моей монографии». Хотя многочисленные бюрократические формальности удалось преодолеть только к августу, проф. Шевяков был готов к поездке уже в июне 1925 года: «Я предполагаю выехать 15—20 (через Москву, Петербург, Штеттин, Берлин, Прагу, Триест, Анкону, Рим) и к середине июля надеюсь прибыть в Неаполь. Монография и таблицы готовы к печати, я только должен дополнить их новой литературой (начиная с 1914 г.), что надеюсь сделать на станции», — сообщал он директору Неаполитанской станции проф. Р. Дорну3. Понятно, что добраться из Восточной Сибири на юг Италии было тогда очень непросто, тем более что все официальные бумаги оформлялись только в Москве, а в Европу Шевяков предполагал плыть из Ленинграда. Дополнительный «крюк» в Прагу был предпринят, чтобы повидаться с дочерью, жившей тогда в Чехословакии4.
На последней стадии подготовки издания, уже из Неаполя, где проф. Шевяков с женою провели почти год (до лета 1926), Владимир Тимофеевич писал своему любимому ученику проф. В. А. Догелю в Ленинград: «Осталась общая часть (около 250 стр.), которую теперь отделываю и через месяц или полтора сдам в печать. Смета огромная — около 150 тысяч лир, т. е. 12-13 тысяч рублей золотом — Станция взяла печатать на свой счет, но поставила условие, чтобы я лично держал первую корректуру и таблиц, и текста, т. к. посылать в Иркутск типография наотрез отказалась — нельзя месяц держать набор от первой до второй корректуры, а там смотришь, еще задержит и цензура или пропадет бандероль. Я, конечно, согласился и возбудил ходатайство о продлении командировки до конца мая. Если не разрешат, решил все равно остаться и покину Неаполь только когда прокорректирую последний лист и последнюю таблицу — это ведь вопрос жизни или, вернее, вопрос двадцатишестилетней работы, представляющей мою лебединую песнь. Закончив, поставлю точку, и можно спокойно умереть. А отложить печатать до моего следующего приезда в Неаполь — было бы безумием. Совесть моя чиста — я дал слово вернуться в Россию, и слово сдержу <…>. Даже в праздники и воскресения работаю. И представьте, не устаю, так я изголодался по научной работе, ибо все время в Иркутске устраивал лабораторию, коллекцию и учил молодежь — и так все время. Приехал в Неаполь и дорвался, и счастлив я, и доволен безмерно, — это напоминает мне первые годы моей работы в Гейдельберге»5.
В 1928 году эта монография ученого получила специальную премию Совнаркома СССР. В последние годы жизни В. Т. Шевяков по предложению Неаполитанской зоологической станции начал изучать инфузорий Неаполитанского залива (1927—1928), составлял учебник по паразитологии и занимался обработкой материалов по простейшим озера Байкал.
Тем временем ситуация в России изменилась — близились 1930-е гг. В системе высшего образования начались всевозможные реорганизации, отчасти направленные против старой профессуры и усилившиеся после «Академического дела»6. В начале 1929 года, вернувшись с мужем из последней поездки в Неаполь (июль ― ноябрь 1928), Л. А. Шевякова писала в Ленинград проф. В. А. Догелю: «Доехали мы хорошо, а приехав, не узнали Иркутска. Отношения сильно переменились, и за эти ½ года студенты так захватили власть, как никогда еще этого не было. Двух профессоров права, своих же преподавателей — выперли из университета. Говорят о них, что надо мол «одернуть» как-то профессоров. Вообще довольно таки тяжко <…>. О премии Вы, конечно, знаете от Северцова — она целиком, увы, ушла на уплату долгов. Это еще не все — основательно мы запутались: но премия частью помогла. Читая о Академических делах, мы благодарим судьбу, что Володю не выбирали — как все это тяжко, я воображаю… И это только начало — как развернется дальше? <…>. Что у Вас хорошего? Плохого не хочу знать — своего довольно!»7
В 1929 году профессору Шевякову исполнилось 70 лет. Похоже, что никаких юбилейных торжеств по этому поводу в Иркутске не было — отношение к Владимиру Тимофеевичу, видимо, изменилось. Его не избрали в академики и не санкционировали уже запланированную и ранее согласованную на 1930 год командировку в Неаполь8. Профессор начал хлопотать о получении пенсии и параллельно искал возможность устроиться на работу в Европейской России — в Москве или Ленинграде.
Количество, качество и направленность инноваций, которые опробовались в это время в системе образования СССР (скользящий график работы, переориентация высшей школы на сугубо прикладные проблемы, производственные практики и т. д.; всяческое третирование, а вскоре и просто репрессии старых кадров и общее закрытие границ страны) не могли не сказаться на настроении и творческой активности В. Т. Шевякова, как и сотен других ученых. В августе 1929 года Л. А. Шевякова писала в Ленинград: «Ужасно грустно все, что происходит, и так тяжело — прямо непонятно, чего хотят добиться. Но… „ходить бывает скользко по камешкам иным, а потому мы лучше об этом умолчим“. У нас здесь все скромнее, а главное, все имеет более „личную“ форму. Для Володи сложилось неблагоприятно то, что новый назначенный ректор чужой Иркутску, а зав. учебной частью сделан наш так называемый профессор гигиены — ужасный прохвост, который мстит Володе за ряд историй и который не останавливается перед доносами. Т. ч. мы мрачно смотрим на наступающее полугодие. Володя подал на всякий случай на пенсию — ведь дела эти тянутся долго и лучше подать раньше, чем позже»9.
Смерть отца и гибель брата Бориса
Кажется, в 1928 году, вся семья (кроме меня) собралась в Неаполе. Это был последний раз, когда Таня встретилась с родителями и братом. В конце лета родители вернулись в Иркутск, а Таня — в Чехословакию.
Через год, а может быть, два, мой отец простудился и умер. Я получил письмо, описывавшее все произошедшее. Это было значительное событие в Иркутске — профессор Шевяков умер. Ему было в это время 72 года10. Его похоронили на старом кладбище. Там, где я стрелял с колокольни и звонил в колокола. Похороны отца были торжественны.
Ученый умер 18 октября 1930 года от воспаления легких, простудившись после переезда своей лаборатории в новое помещение. Спустя месяц с небольшим Л. А. Шевякова описала происшедшее в письме к проф. Р. Дорну: «Ленинград, 26.11.1930. Дорогой друг, вот уже скоро 40 дней после смерти моего мужа. Я чувствую себя еще настолько подавленной, что мне тяжело переживать все заново — в письме. Он работал, как всегда, все лето и осень, должен был переезжать в новую, бóльшую лабораторию и, так как не было дров, то почти не топили. Каждый день он сидел с утра до 7 часов, и, когда наступили холода, он, конечно, простудился. 11 октября он пришел вечером с ознобом — слег и больше уже не поднялся. Три дня доктора подозревали, что это инфлуэнция, но потом заговорили о легких, и он сразу сказал, что с его сердцем воспаления легких он не переживет. Потом он все же надеялся и не говорил больше о смерти. За день до смерти он сказал совершенно спокойно, так как температура упала, что теперь мне разрешат выходить. Может быть, мы еще поедем в Неаполь! Вечером доктора были довольны его состоянием, но ночью стало плохо с сердцем, и в 3.15 по полудню прекратилось дыхание. Бобы не было со мной. Он приехал уже после похорон. Весь Иркутск пришел в его последний день — у его могилы было с нами больше трех тысяч человек. Он похоронен на Ремесленно-Слободском кладбище»11.
Так, моя мама и Борис остались одни. Повторяю, что моя память по части дат может быть очень неточной. Приблизительно через год моя мать и брат переехали в Новгород, где брат стал работать как специалист по реставрации старых икон и церковных росписей и тому подобное. Очевидно, он получил эту работу после окончания соответствующего института. Вероятно, я перескакиваю через несколько лет; это было время, когда Сталин вошел в силу, и жизнь стала меняться. Борис был ложно обвинен в подрывных действиях, в чем сыграли роль его интерес к иконам и их реставрация. Насколько я понял, он был достаточно дерзким на суде и его приговорили к тюремному лагерю в Архангельском крае. Я остановлюсь здесь на его истории.
Борис Владимирович Шевяков (1908—1937), младший сын Л. А. и В. Т. Шевяковых, стал художником-реставратором. Образование он получил в Ленинграде на Высших курсах искусствоведения при зубовском Институте истории искусств (1925—1929). В 1930 году он женился на своей однокурснице, княжне Т. С. Щербатовой (1905—2000)12, и жил с семьей в Великом Новгороде, где получил должность заведующего Новгородским краеведческим музеем. Его специальностью и страстью еще в институте стали средневековые фрески, ради копирования которых он с будущей женой исходил пешком всю Грузию, многие места в России и Украине (Смоленск, Чернигов, Ферапонтово, Старая Ладога, Киев), а в 1928 году и в Италии. Но издать он успел только небольшую брошюру «Нередица» в серии «Новгородские музеи и памятники» (1931).
В январе 1933 года Борис Владимирович, активный член Новгородского общества любителей древностей, был арестован. Членам общества вменялось в вину сохранение и реставрация икон и других предметов религиозного культа с целью передачи их церкви после свержения советского строя13. На этой полностью сфальсифицированной базе было выделено дело № 2329814, где Б. В. Шевяков значился организатором Новгородского филиала Русского студенческого христианского движения (РСХД), в задачу которого якобы входило объединение всех церковных течений для борьбы за свержение советской власти. Время было еще относительно «вегетарианское»15, но свидетели и обвиняемые однозначно указывали на Шевякова как на одну из ключевых фигур дела. Смирнов С. М.: «Шевяков — сын дворянина и профессора, хотя и закончил советский вуз, но назвать его советским человеком нельзя»; Передольский В. В.: «В новгородских музеях свила свое гнездо кучка контрреволюционеров. Это черносотенное гнездо, оголтелые монархисты, дети духовенства и дворян, люто ненавидят Советскую власть и всячески ей вредят»; Филоненко Б. Ф.: «Б. Шевякова я знал как человека, настроенного антисоветски и враждебно относящегося к политике партии и Советской власти <…>. Шевяков должен был явиться организатором и создателем Новгородского филиала РСХД».
Видимо, сам Борис Владимирович не скрывал своего негативного отношения к существовавшей власти, хотя прежде всего он выступал против разграбления и разрушения храмов с позиций искусствоведения: «Во время моего пребывания в г. Новгороде в качестве зав. музеем мне приходилось несколько раз выступать перед местной властью против разрушения церквей и снятия колоколов с Юрьевского монастыря, вследствие чего эти мероприятия не были осуществлены, и церковники видели во мне опору».
Обвинительное заключение и приговор, вынесенный тройкой Полномочного представителя ОГПУ 5 апреля 1933 года, звучали так: «Обвиняются в преступлениях предусмотренных ст. 58 п.п. 10 и 11 УК, т. е. в том, что, являясь членами Новгородского филиала контрреволюционной организации РСХД, руководимого Шевяковым Б. В., проводили нелегальные сборы своего кружка, где подвергали острой контрреволюционной пропаганде политику партии и правительства. Состоя на государственной службе в Новгородских музеях, использовали свое положение для противодействия антирелигиозным мероприятиям Советской власти, путем сохранения под видом памятников музейного значения, ликвидируемых правительством церквей, саботировали антирелигиозные компании в районах, действуя при этом в контакте с контрреволюционным духовенством, вели среди крестьян антиколхозную контрреволюционную пропаганду, с целью внедрения своих взглядов. В работе музеев умышленно искажали марксистско-ленинские установки, составляя музейные экспозиции в контрреволюционном идеалистическом и явно враждебном Советской власти духе <…>. Шевяков Борис Владимирович — 1908 г. р. из дворян, сын профессора, зав. Новгородским краеведческим музеем, виновным себя признал частично — 10 лет к/р.16 <…>; Шевякова Лидия Александровна — 1873 г. р. из дворян, с высшим образованием — виновной себя не признала — лишение прав проживания в 12 городах Советского Союза на 3 года»17.
Каким-то образом брату удалось изготовить документы — поддельный паспорт, который позволил ему добраться по железной дороге до Ленинграда и потом в центральную Россию, в место, куда была сослана мать18. Таковы были странности сталинской юриспруденции — она ведь была вдовой человека, получившего звание «Герой труда», но ее сослали из-за сына, который был ложно обвинен, а сама она ни в чем не была виновата. Она писала мне редко и кратко.
Согласно этим письмам, что я получил от матери, брат занял в лагере место умершего. После того, как его вывезли в ящике с другими мертвецами, Борис ночью выбрался из места захоронения и решил добраться до железной дороги. Как он говорил маме при встрече, это путешествие заняло несколько дней через дикий лес, где он видел медведей, но сумел-таки добраться до станции. Он предъявил свой фальшивый паспорт и смог добраться до Ленинграда, а потом к моей матери, в место ее ссылки. После двух недель он отправился обратно в Ленинград, где оставался еще около двух недель. Через своих друзей Борис пытался получить копию паспорта, конечно, на чужое имя, для выезда в Финляндию, чтобы навсегда покинуть Россию. Вероятно, у него был хороший копиист, который мог подделать такой документ.
Однажды ночью, когда он шел по улице в Ленинграде, его остановили и арестовали опять. Это был конец. Он попал в ту же тюрьму, где ему сказали: «Зачем бежал? У тебя все же был маленький шанс, а теперь ты сам все испортил». Действительно, это было так — может быть, он и выжил бы в лагере... Между прочим, его жена приехала в лагерь и смогла с ним встретиться. Она пробыла там несколько дней19. При Ленине еще была относительно либеральная тюремная система, и было позволено встречаться с заключенными раз или два в год, в специальном помещении. При позднем Сталине это, конечно, прекратили.
В книгу, посвященную подвижнической жизни и художественной деятельности своих родителей, художников-копиистов, сохранивших выдающиеся образцы средневековой фресковой живописи, ее издатель, В. Б. Ковалевская (Шевякова), включила описание (с привлечением воспоминаний матери) подробностей свидания с отцом в 1935 году, когда он был заключенным соловецкой тюрьмы20. «Я приехала на свидание с четырехлетней дочерью Верой, — вспоминала Татьяна Сергеевна. — На Поповом острове был специальный маленький домик для свиданий, состоявший из трех комнат. В первой сидел часовой. Наше свидание было в одной из этих комнат. Разрешалось видеться в течение 10 часов. Хочешь — 10 дней по часу, хочешь сразу — 10 часов. Я решила прожить 5 дней и видеться 5 раз по 2 часа. Дочь я оставила у отца. Вокруг этого домика от входа до входа по фасадной стене был глухой забор из колючей проволоки, вокруг трех стен домика был оставлен проход для прогулок арестантов в полтора метра шириной. Вот по нему и гулял отец с четырехлетней дочерью <…>. Он все 5 дней выдумывал и выдумывал и рассказывал ей всякие сказки <…>». Вера Борисовна добавила к этому: «Свидание в 1935 г. на Соловках я помню как самое счастливое время моего детства. Маленькая комната с белоснежными побеленными стенами, веселый солнечный зайчик на них, радостный голос отца. Целый день бесконечных, веселых сказок, прогулки, клумба разноцветных анютиных глазок рядом с домом <…>. Неподдельное счастье».
После этого я знаю о брате очень мало. Я читал где-то, что во время войны с Финляндией советских заключенных использовали в виде «пушечного мяса», посылая их в атаку, из которой обычно не возвращались. Мы, собственно, не знаем, как он погиб.
Долгое время в семье Т. С. Шевяковой-Щербатовой бытовал рассказ некоего солагерника Б. В. Шевякова по Соловкам, суть которого сводилась к тому, что Шевяков был среди пассажиров «баржи смерти»21. Предполагалось, что особо опасных «преступников» вывезли в Белое море и сбросили за борт, связав попарно. Правда о судьбе многих заключенных из расформированного Соловецкого лагеря открылась только благодаря архивным исследованиям, проведенным в 1995 году директором Санкт-Петербургского научно-исследовательского центра «Мемориал» В. В. Иофе (1938—2002). Было установлено, что 27 октября 1937 года по приговору Особой Тройки УНКВД по Ленинградской области часть заключенных Соловецкого лагеря (1111 человек), в том числе и Б. В. Шевякова, погрузили на баржи и, доставив в поселок Повенец, расстреляли в урочище Сандормох22.
Случайно это воспоминание напомнило мне и о другом событии. Моя американская приятельница Шарлотта Кит захотела посетить Сибирь и Россию. Я рассказал ей о своей семье и сказал, что она должна увидеться с ними в Иркутске. Это было еще до смерти отца. Позднее я получил от нее письмо с описанием этого путешествия. Она восхищалась Борисом и называла его очень откровенным и смелым молодым человеком, который очень легко может попасть в советской России в трудное положение. Так и случилось, но не в Иркутске, а уже в Новгороде. Шарлотта привезла мне брошь матери, которую я передал на хранение Тане. Моя мама послала ее мне как последний подарок-память о ней... Шарлотта была очень впечатлена моей матерью, особенно ее самообладанием, так как Кит оказалась в Иркутске как раз в вечер дня, когда был похоронен мой отец. Мать даже не упомянула в тот день о погребении, а сказала об этом только на следующее утро. Я был, можно сказать, горд, что мама исполнила роль хорошей и дружески расположенной хозяйки, несмотря на то, что случилось.
Георгий Владимирович ничего не написал о дальнейшей судьбе своей матери, а между тем она прожила после описанных событий еще почти 10 лет. После отбытия ссылки в Галиче Лидия Александровна попеременно жила с родными в Ленинграде (в семье вдовы брата) и в Тбилиси — с внучкой и вдовой сына Бориса. В Ленинграде она в конце 1930-х работала в архиве Академии наук с письмами своего отца, помогая ученику мужа проф. В. А. Догелю, который в 1940 году опубликовал научную биографию академика Ковалевского. Так случилось, что в начале Великой отечественной войны Шевякова гостила как раз в семье Догелей. Мать проф. Догеля в это время сломала ногу и не могла эвакуироваться в начале блокады Ленинграда23. Лидия Александровна осталась с ней и провела в городе первую, самую страшную блокадную зиму. Ранней весной 1942 года, после смерти матери Догеля, Шевякова эвакуировалась по Дороге жизни через Ладогу и вернулась в Галич. Оттуда в июле 1942 года она написала последнее письмо Валентину Александровичу, тогда находившемуся с семьей в эвакуации в Алма-Ате: «Галич, 21.07.1942. Дорогой Валя, очевидно, это роковая ошибка, что я эвакуировалась, так как я потеряла все свои вещи и, кроме того, все свои документы и здесь не имею ни угла, ни приюта. Отношения с хозяевами совершенно испорчены, и они только и ждут, чтобы я убралась! Не знаю, чем все это закончится. Как и что со мною было в дороге, я себе не представляю. Возможно, что ошибка и в том, что я пересидела в Питере и поэтому испортила себе здоровье больше, чем думала, но, во всяком случае, я сейчас колос, колеблемый ветром и сухой. Я довольно неясно рисую себе все, что произошло после моего отъезда. Что и как я буду делать, я еще не знаю, но уезжать тоже больше никуда нельзя. Одним словом, полная безнадежность, и хорошо, что теперь лето. А что будет зимой — лучше себе не рисовать. Ни валенок, ни калош нет (есть шуба), и жизнь предстоит тяжелая <…>»24.
До зимы Л. А. Шевякова не дожила. Она скончалась в больнице г. Галича в ноябре 1942 года.
Вот такая история моей родни. Такой печальный конец для столь интересной семьи и ее членов. Как я упоминал, Борис был женат, и у него родилась дочь. Она теперь работает в палеонтологии, вполне возможно, пойдя по следам дяди моей матери — В. Ковалевского. Я не писал ей и, к сожалению, никогда не старался войти с нею в контакт, понимая, что это могло бы быть для нее очень опасно. В конце концов, ее жизнь сложилась благополучно. Она теперь ученая, доктор Шевякова, единственная из моей ближайшей семьи, оставшаяся в России.
Вера Борисовна Ковалевская (Шевякова) действительно состоялась как ученый. Она окончила исторический факультет МГУ по кафедре археологии (1956), защитила кандидатскую, а потом и докторскую диссертации, стала специалистом по эпохе железа, раннего средневековья Кавказа и истории коневодства. Свою долгую и активную научную жизнь Вера Борисовна провела в Институте археологии РАН (Москва), регулярно выезжая в экспедиции. В этом институте до недавнего времени она была ведущим научным сотрудником. Ковалевская-археолог опубликовала более 200 научных работ, в том числе несколько книг.
Ее двоюродный брат Рик, сын Г. В. Шевякова, с семьей приехал в Россию и впервые встретился со своими российскими родственниками в 2002 году. 23 июня 2019 года в Великом Новгороде (Никитский корпус Новгородского Кремля) в рамках проекта «Последний адрес» была установлена памятная доска отцу Веры Борисовны, Б. В. Шевякову, на открытии которой она выступила с рассказом о жизни и гибели отца. В октябре того же года в Сандармохе (Карелия) внуком Бориса Владимировича, художником Олегом Ковалевским, был установлен памятный знак деду (проект «Сандармох. Возвращение имен»).
Собственно, история семьи продолжается. В США живут два сына Лидии Петровны, дочери Татьяны Владимировны Шевяковой — конечно, уже под другой фамилией. Дочь Рика Шевякова — Сара — единственная, сохранявшая фамилию русских предков, занимается ракетными двигателями в НАСА. Но, скорее всего, теперь она замужем, и под русской фамилией в Америке остался лишь Рик Шевяков. Он тоже (как и отец) занимался психологией, но уже давно вышел на пенсию. У Веры Борисовны двое детей, сын и дочь, и двое внуков. Их фамилия — Ковалевские — не связана со знаменитым предком-академиком: муж В. Б. Шевяковой был только его однофамильцем.
Иллюстрации
Корешок и титульный лист монографии В. Т. Шевякова с дарственной надписью автора его ученику — проф. В. А. Догелю. Неаполь, 1926.
Л. А. Шевякова. Иркутск, 1929.
В. Т. Шевяков. Иркутск, 1929.
В. Т. Шевяков со своими аспирантами Годиновым (слева) и Талызиным. Иркутск, 1930.
Г. В. Шевяков. Калифорния, 1930.
Б. В. Шевяков. Ленинград, 1929?
В. Б. Ковалевская. Галич, 1935?
Памятник расстрелянным в урочище Сандармох. Сандармох, 2018. (сайт Сандармох «Возвращение имен»).
Олег и Глеб (внук и правнук Б. В. Шевякова) у памятного знака в Сандармохе. Сандармох, октябрь 2019. (сайт Сандармох «Возвращение имен»).
Памятная доска на кафедре зоологии беспозвоночных СПбГУ с именами А. О. Ковалевского и В. Т. Шевякова. СПб, 2011.
1 Первоначально поездка планировалась на 1923 г., но тогда из-за болезни Шевякова не состоялась.
2 В то время (1920—1929) ректором ИГУ был Николай Дмитриевич Бушмакин (1875—1936).
3 Рейнхар Дорн (1880—1967) — сын А. Дорна, основателя Неаполитанской зоологической станции, в то время директор этой станции и друг семьи Шевяковых. Архив Неаполитанской зоологической станции: A. 1925. S. Иркутск, 1.6.1925. Ориг. на нем. яз., перевод Н. Е. Завойской.
4 Татьяна Владимировна Шевякова (1897—1984) вышла замуж в 1917 г. и вместе с мужем П. П. Милославским уехала сначала в Тунис, а оттуда в Чехословакию; в 1924 г. в Праге у нее родилась дочь Лида. В начале 1934 г. по приглашению брата Георгия она переехала в США. Зная пять иностранных языков, Т. В. работала переводчиком в армии США, в том числе в оккупационном американском корпусе в послевоенной Европе.
5 Неаполь, 2/3.01.1926. Архив автора статьи.
6 В это время в Ленинграде, где еще находилась Академия наук СССР, шло «Академическое дело» (1929—1931), ознаменовавшее разгром Академии и полное подчинение ее советской власти. По этому делу было арестовано свыше 100 человек; большинство из них было приговорено к заключению или ссылке, некоторые расстреляны.
7 Адресат проф. В. А. Догель. Иркутск, 11.2.1929. Архив автора статьи.
8 Если бы эта поездка состоялась, очевидно, В. Т. не умер бы в октябре 1930 г.
9 Адресат проф. В. А. Догель. Иркутск, 3.8.1929. Архив автора статьи.
10 В. Т. Шевяков умер накануне своего 71-летия.
11 Архив Баварской городской библиотеки, Мюнхен (Bayerische Staatsbibliothek, München. Ana 525. Bc. Schewiakoff). Ленинград, 26.11.1930. Ориг. на нем. яз., перевод Н. Е. Завойской. Ремесленно-Слободское кладбище возникло в начале XIX в. в ремесленной слободе Иркутска. В 1920-х гг. оно было официально закрыто, но, тем не менее, захоронения на нем до начала 1930-х еще продолжались. Так, перед В. Т. Шевяковым там был похоронен известный гидробиолог проф. Б. А. Сварчевский (март 1930). Вероятно, там же был похоронен и В. В. Шевяков, умерший в январе 1924. В настоящее время этого кладбища не существует.
12 Семье Щербатовых, родственно связанной с Уваровыми, Голицыными, Бутурлиными, советская власть принесла еще большие потери: в 1919 г. в Смоленске были расстреляны мать, тетя и сестра Татьяны Сергеевны; в революцию погибли два ее брата. Ей самой была суждена долгая, трудная, но созидательная жизнь. Т. С. Щербатова-Шевякова стала Заслуженным деятелем искусства Грузии. За 62 года работы ею было исполнено более 600 кв. метров копий фресок, находящихся теперь в музеях Грузии, Армении и России.
13 «Следственное дело № 76». Газета «Новгород» от 5.4.1991.
14 Архив управления Федеральной службы безопасности по С.-Петербургу. Д. 23298 в 8 томах.
15 Имеется в виду, что показания вряд ли выбивались под пытками, что стало нормой через несколько лет.
16 Отбывать срок Шевяков должен был в Ухто-Печерских лагерях: Коми АО, пос. Чибью.
17 Все осужденные по этому делу были реабилитированы 24.4.1989.
18 Л. А. Шевякова жила тогда в Галиче: Северная ж.д. г. Галич, Иваново-Вознесенская область, Городище 5.
19 Речь идет уже о Соловецком лагере, куда Б. В. Шевяков был отправлен после поимки.
20 Т. С. Щербатова-Шевякова. «Нередица. Монументальные росписи церкви Спаса на Нередице». М., 2004. С. 29—30. С биографической точки зрения публикация содержит ряд очевидных ошибок. В декабре 1933 г. Соловецкий лагерь был расформирован, а его имущество передано Беломоро-Балтийскому лагерю; c 1937 г. находившаяся на островах структура стала именоваться Соловецкой тюрьмой особого назначения.
21 «Пассажир „баржи смерти“». Газета «Новгород», 21.2.1992. К сожалению, эта публикация содержала много фактических ошибок.
22 Подлинная история гибели Б. В. Шевякова была приведена мною в работе 2014 г. «Биографии петербургских зоологов. Ошибки, мифы, реальность». Сб. «Берега». Вып. 18. С. 38—47.
23 Самого проф. Догеля с семьей вывезли самолетом в Москву, а затем они провели три года в эвакуации в Алма-Ате, где ученый работал в местном университете и основал Институт зоологии в Академии наук Казахстана.
24 Адресат В. А. Догель. ПФА РАН. Ф. 923. Оп. 3. Д. 107.
ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ
Выставка казахской культуры в ДНМ
Выставка казахской культуры в ДНМ
теги: новости, 2024
В большом зале Дома национальных меньшинств 08.10.2024 в 12:00 открылась выставка, посвященная казахской культуре. ...
Летние выставки в Чехии
Летние выставки в Чехии
теги: новости, 2024
Дорогие друзья! Если вы не уехали из Праги куда-нибудь на море, то у вас есть шанс посетить одну из региональных галерей во время летних каникул. Национальная галерея для местных выставок поделилась своими фондами и поддержал...
Выставка Вендулы Бржезиновой в ДНМ
Выставка Вендулы Бржезиновой в ДНМ
теги: новости, 2024
В Доме национальных меньшинств 2 июля открылась выставка Вендулы Бржезиновой "Мужество, добро, примирение"! Смысловое значение названия выставки таково: "Мужество жить, быть добрым к себе и окружающим и мириться с собой ...
поэту и переводчику Вацлаву Данеку - 95 лет!
поэту и переводчику Вацлаву Данеку - 95 лет!
теги: новости, 2024
9 июля исполнится 95 лет Вацлаву Данеку, чешскому поэту, переводчику с русского, украинского, персидского, монгольского,, венгерского т пр. языков. Вацлав Данек является редактором поэтических антологий, член ом PEN Club, учас...
Журнал "Русское слово" №5 уже в редакции
Журнал "Русское слово" №5 уже в редакции
теги: новости, 2024
Уважаемые подписчики и читатели журнала "Русское слово"! Редакция получила пятый номер журнала из типографии. Мы готовим его к отправке читателям, которые оформили на журнал подписку. Желающим приобрести журнал в розницу, ждем ...
Выставка "Поэзия и перформанс. Восточноевропейская перспектива",
Выставка "Поэзия и перформанс. Восточноевропейская перспектива",
теги: новости, 2024
18 июня 2024 года Музей литературы открыл в Летнем дворце Звезда (Letohrádek Hvězdа) большую международную мультимедийную выставку, подготовленную Томашем Гланцем и Сабиной Хенсген. Выставка "Поэзия и перформанс. Восточноевропей...
Navalis в Праге в честь св. Яна Непомуцкого
Navalis в Праге в честь св. Яна Непомуцкого
теги: новости, 2024
14 и 15 мая в честь святого Иоанна (Яна) Непомуцкого, покровителя всех, связанных с водой, отмечается старинный праздник Navalis. В эти дни в Прагу съезжаются паломники со всех уголков мира, чтобы почтить память этого свято...
Памятная церемония на Ольшанском кладбище
Памятная церемония на Ольшанском кладбище
теги: новости, 2024
11 мая на Ольшанском кладбище у стены православного храма, на которой установлена мемориальная доска эмигрантам из бывшей российской империи Обществом "Они были первыми", состоялась памятная церемония. Собравшиеся почтили память ...